Ночь на Земле

Открывающий кадр – Земля во мраке вселенной. На фоне – музыка Тома Уэйтса о его возвращении домой, которая будет звучать лейтмотивом, снова и снова (буквально до возвращения пьяного финна домой). И сюжет – пять новелл, и комичных, и трагичных, из такси, словно лодок, плывущих в родные гавани среди тёмных, зачастую обезлюдевших улочек. Салон автомобиля стал аналогом земного шара. В нём уместились люди разные по возрасту, цвету кожи, происхождению, мировоззрениям. Нити общения между пассажиром и водителем, как бы они ни складывались, приводят к соприкосновению двух миров, и потому для каждого из них эта поездка – прозрение. Так, в новелле из Лос-Анджелеса, а равно «Зомбиленда», как назовёт его Джармуш в одном из последующих фильмов, для героини Джины Роулендс кажется безумным отказ сняться в кино, стать частью самого Голливуда! «Мне нравится кино, но я не считаю это настоящей жизнью», – отвечает режиссёр устами молодой Вайноны Райдер. Ей плевать на деньги, славу, они – «лишь воображаемая ценность, которую мир нас вынуждает признавать реальностью». О сходном говорит таксист Хельмут, ребёнок в большом городе. Вся история из Нью-Йорка – о размывании границ, как перегородка между таксистом и клиентом становится не нужной. «У нас одинаковые шапки... Посмотри, уши похожие». В ответ: «У меня другая! Это последняя модель». Модель новая, но суть старая: что Йо-Йо – чужак в центре Манхэттен, что Хельмут – чужак в этой стране, но это не мешает им увидеть в странностях друг друга нечто общее. Кино Джармуша о социальных отношениях (тут и там заметны телефоны или рации), о контактах между людьми. Без них не обойтись, особенно в холодном Хельсинки, где они открывают глаза на истинный размер насущных проблем. Уволили с работы, машину разбили, с женой поругался – пройдёт. «Я решил убить свою любовь к ребёнку», – говорит таксист, смотря прямо в камеру отстраняющим взглядом. Когда само наличие любви как самой крепкой связи – болезненно, тогда это проблема. И правда, самая тёмная ночь перед рассветом... Между тем, во всех новеллах отражается та черта, которая присуща многим фильмам Джармуша. Честность, откровенность, отсутствие фальши. Ведь можно вспомнить, что ещё одним лейтмотивом в картине выступают чёрные очки. Это маска, которую случайно ломает Корки и которую снимает персонаж Роберто Бениньи, хотя по итогу кажется, что лучше бы он этого не делал: для «Падре» прозрение о том, что Рим – город наместника Бога – одновременно и город греха, стало фатальным. Однако «разве слепые не носят чёрные очки?» Парижская история расположилась посередине картины и кажется мне ключевой. Мы наблюдаем контраст: физически слепая лучше понимает (чувствует) людей (да и, к тому же, кино – комментарий в продолжение темы, поднятой в Лос-Анджелесе), нежели водитель. Он ничего не «видит», потому что закрыт от других, и обоснованно, ведь он только и слышит упрёки. Одни люди не готовы рассмотреть живого человека в фигуре таксиста, так и он не готов это сделать в другом.

Вдохновляясь опытом транснационального роуд-муви Вима Вендерса «До самого конца света», Джармуш снимает первый из двух своих киноальманахов (вторым станут «Кофе и сигареты»), объединенный единством времени и рассеянный в пространстве, о том, как прихотлива порой судьба и судьбоносны случайности. «Ночь на Земле» снята на четырех языках и в пяти городах – это знамение начала 1990-х, когда казалось, что границы между людьми и государствами преодолены навсегда. Здесь есть место и расслабленным зарисовкам из повседневной жизни (первые две новеллы), и головокружительной комичности (четвертый эпизод), и подлинному несимулированному драматизму (третья и пятая новеллы). Как это часто бывает у Джармуша, любящего сюжетные мозаики, фильм лоскутный, но не рассыпается на разрозненные сцены, удивительным образом формируя единое целое. Проездки и прогулки под музыку – та фищка Джармуша, что вызвала волну подражаний в кино последних тридцати лет, повлияв в том числе и на стиль Алексея Балабанова. Типажи в «Ночи на Земле» столь колоритны, что сразу забываешь о ее метраже и изобразительной непритязательности (собственно вся картина – это чередование фронтального плана происходящего в такси и тревеллингов по пяти городам). «Ночь на Земле» - некий планетарный взгляд на то, что объединяет людей, о живом человеческом общении, разрушающем межнациональные барьеры (здесь есть белые и черные, зрячие и слепые, молодые и зрелые, американцы и французы, итальянцы и финны). Под песню Тома Уэйтса, вернее под музыку из нее, герои ездят по городским дорогам, трущобам и элитным кварталам, видят непарадную сторону крупных мегаполисов и столиц. Кто-то из актеров импровизирует (Бениньи просто блистателен), кто-то говорит заранее написанный текст, но не менее проникновенно (как Пеллонпяя в финале), а режиссер тем временем отдает дань уважения разным любимым им великим киномэтрам, пригласив исполнителей, работавших с ними (так Боначелли снимался у Пазолини в «Сало», Пеллонпяя у Каурисмяки, Роулендс у Кассаветеса, Даль у Беннекса). Благодаря столь пестрой географии и разнообразному кастингу фильм смотрится удивительно свежо и спустя четверть века, ведь главное в нем – блистательные диалоги вроде бы ни о чем и вместе с тем о самом главном (такое распорядок вербальных акцентов повторится затем и в «Кофе и сигаретах»). Вновь, как и раньше, Джармуш поет оду непарадной и незрелищной стороне жизни, без прикрас показывая большие города и заставляя зрителя влюбиться в места жительства люмпенов и маргиналов, посочувствовать им самим и как никогда раньше сблизиться тематически и концептуально с кинематографом Аки Каурисмяки (и не только в последней новелле) и Вима Вендерса (прежде всего на уровне формы). «Ночь на Земле» очень хорошо демонстрирует, как с каждым последующим фильмов возрастает мастерство Джармуша, как возникают все новые темы и мотивы, которыми ему хочется поделиться со зрителем. Здесь нет сюжетных и звуковых рифм, как в «Таинственном поезде», зато есть ощущение планетарного единства жизни без оглядок на страны и нации. Жаль, что к такому типу кино Джармуш больше так и не вернется (исключая «Кофе и сигареты», но их он снимал почти полтора десятка лет, когда работал над другими своими картинами, потому это некий компендиум ранних приемов режиссера, некая лебединая песнь джармушевской бессюжетности и антизрелищности).