Жилец

Роман Полански, режиссер с личной историей и тягой к психологическим драмам вновь обращается к теме отчуждения. Но на деле вместо тревожного шедевра затянутое, странно комичное и драматургически беспомощное зрелище. Сюжет фильма строится вокруг Трелковского, нового жильца парижского дома, который заселяется в квартиру, где буквально несколько дней назад покончила с собой молодая девушка. По мере развития истории Трелковский начинает замечать все более странные и тревожные вещи, происходящие как в доме, так и в его собственном поведении. Постепенно возникает ощущение, что он либо сходит с ума, либо становится жертвой зловещего заговора со стороны соседей. Роман Полански остается для меня одной из самых загадочных фигур как в жизни, так и в режиссуре. Многие его картины выглядят как блеклые проекции чужих идей и источников вдохновения. Феллини, Хичкок и Кубрик то и дело отзываются в его работах и на экране, и за его пределами. Словно нарочно неуживающийся с собственными проблемами, он все глубже погружается в свою боль и снимает 'Жилец'. Это, безусловно, история, вдохновленная кафкианскими мотивами, которая, как становится ясно позже, уходит корнями в его личную жизнь и травмы. Но с каждой минутой хронометража все отчетливее ощущается: Полански в кадре и Полански за кадром не просто не может справиться со своей болью он и не пытается. Проще быть жертвой. Проще страдать и демонстрировать страдание ради его эстетизации. Если это личная история, то возникает закономерный вопрос: 'Зачем она нам?' Может, это новаторская работа с визуально интересными решениями? Или история, добивающаяся нужного эффекта своей формой? Но сколько бы таких 'может' ни приходило в голову, 'Жилец' остаётся невыносимо тяжелым и вовсе не из-за тревожности или паранойи. Его тяжело смотреть из-за банально скучного повествования, а скучное оно, потому что до боли неестественное. Эмигрант, человек без устойчивой национальной и творческой идентичности Полански часто пытается справиться с собственной травмой, будь то травма войны, изгнания или одиночества. Однако в данном случае эта исповедь оказывается невыразительной и пугающе самодовольной. Всю жизнь убегающий Полански, от войны, любви и правосудия, не может сбежать из собственной квартиры, найти другое жилье, спрятаться как обычно. Вместо этого, он сливается с чем-то, чем сам не является. Показывает себя то ранимым, то сильным, то преследуемым, то свободным. Но это не сам Полански, а лишь тот, кем ему хочется быть. Тем не менее, фильму стоит отдать должное, несмотря на все страдания, основные мотивы и темы читаются благодаря редким, но точным художественным решениям. А Изабель Аджани добавляет фильму красоты, которой не хватает во многих других аспектах. 'Жилец' фильм, в котором личная боль режиссера теряется за манерностью исполнения. Вместо тревожной и глубокой работы предлагается тягучая, ничем не оправданная медлительность. Это, возможно, важная работа для самого Полански, но как произведение кинематографа она выглядит не как исповедь, а как плохо сыгранная роль. И если в ней и есть страх, то лишь страх режиссера отпустить собственную травму

Последний фильм трилогии «жилищной паранойи», не имеющей единой жанровой составляющей. Не совсем удачное смешение психологического триллера с элементами черного юмора и сюрреалистичной драмы приводят к очень смешанным испытываемым чувствам при просмотре. Предположение, это из-за абсурдистского мировоззрения Полански, для которого мир алогичный, а нормальность лишь тонкая маска (как добропорядочность соседей в парижском доме). Эмиграционный страх. Ксенофобия. Без знания жизненного пути режиссёра ускользает важная смысловая линия, которая объясняет исполнение режиссером главной роли. Рождённый во Франции, выросший в Польше, заставший целый спектр насилия и ужаса в Краковском гетто, и работавший в США (оттуда бежал после уголовного преследования) и Великобритании, он всегда был «человеком без родины». Именно опыт «вечного эмигранта» отразился в иллюстрации лабиринтов парижских коммуналок под прицелом взглядов соседей, лишающих личного пространства, словно в построенном из стекла паноптикуме Замятина. Постоянные напоминания о «нефранцузском» происхождении Трелковского превращали его существование в мучительные попытки ассимилироваться. Например, среди начальных цен, когда Трелковский представляется одному из жителей, ему задают вопрос: «это русская фамилия?», словно игнорируя его дальнейшие ответы. Первоисточником экранизации является роман Ролана Топора «Жилец» («Le Locataire chimerique»), а в дословном переводе «Химерический жилец» или «Призрачный жилец». В эссе «Мимикрия и легендарная психастения» французского антрополога Роже Кайуа есть эпиграф: «Берегись: притворяясь призраком, можно им стать.» что дословный перевод делает более созвучным и подходящим для описания экзистенциального, пограничного состояния, а не юридического, социального статуса. В данном эссе есть интересные идеи о мимикрии как выражении «инстинкта смерти», регрессии, выраженной в поглощении субъекта пространством. Живое существо «заболевает» им, стремясь стать частью фона, теряя границы своего «фантомного Я». Как и Трелковский, рассуждая о том, «в какой момент человек перестает быть тем, кем себя считает?», движется к психастении, примеряя на себя образ ранее жившей в этом же месте Симоны Шуль. Выйти из деструктивного растворения можно через переключение на антагонистические принципы (состязание и правила). Выполнение роли антагониста в плане идентичности лежало на приятеле Вик. Находясь в гостях у друга, Трелковский стал свидетелем отказа соседу в просьбе убавить музыку, где был наглядно создан контраст между выставленными границами и самоподавлением. Вик – слишком шумный и живой, он не пытается быть как Трелковский удобным, чьи вежливость и стремление быть «незаметным» стали приговором. Кризис/потеря идентичности. В монологе главного героя: «Если я потеряю руку, это все ещё буду я. А если голову? Возникнет дилемма: скажет ли голова «я и мое тело» или тело скажет «я и моя голова»?» звучат терзающие его вопросы об утрате личности. Обнаруживая свой зуб в стене, видя «себя» из окна туалета, девочку в маске с собственным лицом, Трелковский становится сам наблюдателем своей жизни. Его «двойное» самоубийство приводит к завершающему этапу превращения в «функцию» жильца дома. Актёры. Образ Стеллы в лице Изабель Аджани получился естественным, мягким, слегка «причудливым», но притягательным. Что с Полански произошло напротив, чей персонаж комично-жалкий вышел излишне суетлив и патологически зажатым. Из «процесса» маленького человека терялась динамика в переходе к его безумию. Вместо внутреннего пробуждения сопереживать трагедии человека, во мне возникал барьер сочувствия. Если бы Роман Полански наделил хотя бы зачатками сопротивления, это выглядело бы как борьба, а не пассивное сползание. Даже если рассматривать с той позиции, что Трелковского и не существует вовсе как личности, об этом говорит и отсутствие у него имени, то, получается, исход был предрешен с самого начала, что не совсем вяжется с общей концепцией. Рваный монтаж в виде быстрых склеек и искажений создавал ощущение не демонстрации к приближающемуся психозу героя и разрушении идентичности, а ощущение нескладности и небрежности постановки. Музыкальное сопровождение для меня оказалось самой сильной стороной «Жильца». При написании композиции Philippe Sarde использовал стеклянную гармонику, издающую вибрирующее «нечеловеческое», но такое завораживающее звучание. Мой личный топ и что настоятельно рекомендую послушать: Philippe Sarde – Le Locataire Philippe Sarde – Cour DImmeuble Philippe Sarde – Dance At Roberts (самая любимая) В целом, это кино с неровностями, шероховатостями и с сильной неестественностью звучания (из-за перезаписи и дубляжа) с визуально теплым, местами выцветшим, оттеночным рядом и запоминающимся цепляющим музыкальным сопровождением. Буквально антитеза выражения «Every man`s house in his castleю.» на киноязыке. my rating: 7.0