Интервью с вампиром

Забудьте выхолощенных мальчиков, светящихся на солнце, словно обсыпанные дешевым хайлайтером завсегдатаи провинциального рейва. Настоящий вампиризм — это не романтичные прогулки под луной за ручку, это гниющая изнутри совесть, помноженная на бесконечную, выматывающую скуку и хронический гематофагический алкоголизм. Здесь вместо теплого бордо в бокалах плещется чья-то первая положительная, а каждое столетие тянется как поход в налоговую. Этот фильм бьет наотмашь, словно пощечина мокрой бархатной перчаткой, насквозь пропитанной трупным ядом, отчаянием и неприлично дорогим французским парфюмом. Если бы в палате мер и весов внезапно понадобился эталон изощренного психологического абьюза, эта история заняла бы почетное место под бронированным стеклом. Том Круз в роли Лестата — это ходячий красный флаг, квинтэссенция вашего самого токсичного и разрушительного бывшего. Он сначала выпивает из вас все соки (в прямом и переносном смысле), а потом искренне, по-детски недоумевает, почему вы не радуетесь его заботливым подаркам в виде остывающих трупов горничных на персидском ковре. Его персонаж — это первобытный хаос во плоти, нарцисс с замашками капризного божества, который превращает свою вечность в агрессивное стендап-шоу одного актера, танцующего на костях собственных жертв. Противовесом этому макабрическому карнавалу порока выступает Брэд Питт. Его Луи — это абсолютное, нефильтрованное экзистенциальное похмелье. Двухсотлетний трудный подросток, запертый в теле античной статуи, который страдает так грациозно и профессионально, что зрителю хочется одновременно выписать ему рецепт на тяжелые антидепрессанты и ударить фамильной лопатой по лицу, чтобы хоть как-то взбодрить. Он умудряется превратить банальную жажду крови в тягучий философский трактат о тщете бытия, с невероятно унылым лицом пережевывая пуделей, портовых крыс и собственные моральные дилеммы. Наблюдать за тем, как этот нездоровый дуэт столетиями катает друг друга на эмоциональных качелях — удовольствие, опасно граничащее с утонченным зрительским садизмом. Но настоящий праздник непослушания начинается в тот момент, когда в эту гомоэротичную идиллию двух мертвых джентльменов бесцеремонно врывается ребенок. Кирстен Данст выдает здесь такой инфернальный перфоманс, от которого у современных семейных психотерапевтов мгновенно поседели бы волосы. Ее Клодия — это не милая девочка в кружевных панталонах. Это древний, безжалостный и расчетливый хищник, по ошибке природы запертый в фарфоровом теле куклы. Хладнокровная стерва с интеллектом серийного маньяка и ненасытными аппетитами черной дыры. Именно она вскрывает весь этот гнойник векового мужского эгоцентризма, наглядно доказывая: ад — это не другие люди, ад — это пубертат, который никогда не закончится. Где-то посреди этого затянувшегося исторического турне по грязным борделям и элитным кладбищам на сцену плавно, словно сытая пантера с тяжелой манией величия, выкатывается Антонио Бандерас. Его Арман — лидер готического кружка по интересам, эдакий театральный режиссер-социопат, продающий философию тлена с кошачьей грацией элитного работника эскорта. Весь парижский сегмент — это густая, тягучая постирония над творческой богемой, где банальное убийство превращено в претенциозный авангардный спектакль для толпы идиотов во фраках, жрущих высокое искусство вместе с настоящей кровью актеров на сцене. Весь этот гипнотический калейдоскоп смертных грехов аккуратно, дрожащими руками стенографирует Кристиан Слейтер. Он здесь — губка для этого многовекового бреда, наши глаза и уши в тесной комнатке. Типичный суетливый житель мегаполиса, который полез в канализацию за дешевой сенсацией, а получил VIP-билет в первый ряд театра полного абсурда. Его реакции — идеальный триггер: от профессионального репортерского скептицизма до первобытного животного ужаса и, наконец, извращенного, почти наркотического желания стать частью этой проклятой бессмертной элиты. Магия картины заключается в том, что она принципиально отказывается быть удобной или стерильной. Она липкая, душная, пахнущая сырой луизианской землей, запекшейся кровью, давно не стираными кружевами и прогорклыми амбициями. Это не сказочка на ночь, это грязная, честная исповедь в туалете дешевого придорожного бара в пять утра, когда все социальные маски сброшены, а впереди только неумолимый рассвет, который гарантированно сожжет тебя дотла. Фильм жонглирует тяжеловесными метафорами тотального одиночества, созависимости и животного страха смерти так виртуозно, что к финальным титрам ты сам начинаешь чувствовать тупую фантомную боль в собственной прокушенной шее. Вечность — слишком паршивая штука, чтобы проводить её в компании депрессивных нытиков, так что просто подставляйте артерию и не вздумайте просить пощады. 8 из 10

К моменту релиза мы знали вампиров скорее как набор сложных мистических сентенций, оторванных от человеческого бытия и мыслящих сущностной миссией — обладание ниспосланной роком женщиной или выполнение определенной миссии, неясной человеку. Так вампиры стали фольклорными образами, где персонаж всегда является скорее абстрактным примером, чем реальным. Примерно такая же судью у вампира и в готическом романе. 'Интервью...' отходит от канона и изображает вампиров как романтические образы, олицетворяющие запретную и пленительную страсть, которая подрывает устоявшиеся определения сексуальности. Причём на волне завершающегося столетия фильм пересматривает гендерные модели и институт семьи в целом. На волне восходящего жанра интервью Фильм Нила Джордана, снятый по роману о вампирах Энн Райс, обладает оперным размахом, одновременно следуя за сложным, возвышенным протагонистом — прекрасным монстром, который проходит через многолетнее преображение. Благодаря непростому внутреннему переходу, который переживает рассказчик, интервью, обрамляющее фабулу, драматизирует напряжение между традиционализмом и постмодернизмом, исследуя сопротивление главного героя своей истинной природе. Более того, картина переосмыслила образ вампиров для массового зрителя не только благодаря участию восходящих артистов Голливуда (а спустя годы мы поймём, что они действительно закрепятся на Олимпе актёрского мастерства надолго и изменят множество подходов к воплощению персонажей) и хорошо выставленному кадру, но и представив такими персонажами, которым можно сочувствовать. И как раз жанр интервью, который начинает развиваться с серьёзных толк-шоу на смену мыльным 'болталкам', помогает нам пройти путь вместе с героем и проявить подлинную эмпатию. Возвращение интереса к вампирскому жанру «Интервью с вампиром» воскресил интерес в целом к индустрии вампирского кино, которое сильнее цвело во второй половине 90-х, однако достигло апогея во франшизе 'Другой мир': теперь мы начали не просто следить за вампирами, а мыслить их бытие в рамках очень длинных, эпических историй. Рецензия вдохновлена эссе Брайана Эггерта