Сумерки

Это не сказка. Это пухлый протокол осмотра места происшествия, где здравый смысл был жестоко расчленён пубертатными гормонами. Я всматривался в это сине-зелёное инди-болото, снятое за копейки, и видел не сопливую романтику, а блестяще спланированную операцию по захвату неокрепших умов. Режиссёр заварила такой густой кинематографический чифирь, что от одного глотка сводит скулы. Дело открывается классическим тупиком. Семнадцатилетняя Белла Свон десантируется в лесную глушь к отцу-копу. Меланхолия, помноженная на юношеский максимализм и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Кристен Стюарт отыгрывает анабиоз так, словно ей перед дублем вкалывали дозу транквилизаторов. Тяжёлое дыхание ртом, стеклянный взгляд и нервное жевание губы — хрестоматийный профиль жертвы. Катализатор конфликта появляется в столовой. Входит он. Бледный, как свежий жмурик, с причёской, над которой трудилась бригада пьяных стилистов. Эдвард Каллен. Точка невозврата пройдена на уроке биологии. Взгляд маньяка, золотая луковица под микроскопом и животное отторжение. Дальше начинается лихорадка, за которой мы наблюдаем через пуленепробиваемое стекло допросной. «БЛЕДНЫЙ ФРАЕР У ДОСКИ — СВОДИТ СКУЛЫ ОТ ТОСКИ» Разберём главного фигуранта. Роберт Паттинсон в роли столетнего девственника выдаёт феноменальный уровень брезгливости к происходящему. Его персонаж — не рыцарь, а классический сталкер. Он пробирается в спальню по ночам и маниакально наблюдает за сном, выдавая тирады о том, что рождён убивать. Вместо того чтобы звонить в 911, героиня добровольно подставляет шею. Стокгольмский синдром во плоти. «Когда я прочитал сценарий, мне показалось, что это книга, которую вообще не должны были публиковать» © Роберт Паттинсон — Эдвард Каллен Тут мы вскрываем сценарный нарыв. Диалоги писал пациент клиники неврозов во время обострения. Фраза про личный сорт героина должна была похоронить скрипт под бетонной плитой позора. Но она стала гимном поколения. Когда бледный упырь сажает школьницу на спину и выдаёт «держись крепче, обезьянка-паук», мозг отказывается это переваривать. Это вербальный выстрел в упор. Но в координатах этого мира, где отморозки лазают по соснам, как гигантские клещи, шизофрения звучит органично. Актёр играет не хищника, а наркомана в жёсткой завязке. Его реакция на запах соседки по парте — физиологическая ломка. Он зажимает нос, его колотит дрожь. Картина сбрасывает маску мелодрамы и показывает звериный оскал триллера о зависимости. «ОПГ ИЗ ЧАЩИ ЛЕСА — КАК ТРИ ТРУПА ИСКАЛИ ПРИНЦЕССУ» Копнём массовку. Чарли Свон. Усатый шериф в исполнении Билли Бёрка — единственный монолит адекватности. Мужик хочет пить пиво, смотреть бейсбол и чистить табельное. Он искренне не одупляет, почему дочь сохнет по ходячему трупу. Клан Калленов — ОПГ с претензией на аристократию. Врач Карлайл (Питер Фачинелли) похож на солиста бойз-бенда, ставшего гуру секты. Дом этой семейки — дизайнерский аквариум с панорамными окнами. Зачем существам, прячущимся от солнца, стеклянные стены? Чтобы понтоваться перед белками? Эсме (Элизабет Ризер) выглядит как опытная вербовщица. Розали (Никки Рид) сверлит гостью взглядом, полным ненависти — она единственная задаёт вопросы о безопасности. Эмметт (Келлан Латс) — вышибала без мозгов. Элис (Эшли Грин) — гиперактивная радар-станция. Оцените уровень их прикрытия: в грозу банда надевает кепки и идёт махать битами под раскаты грома. Абсурд мутирует в стиль. Где-то на периферии маячит Джейкоб (Тэйлор Лотнер) с нелепым париком из конского волоса. «РАЗВОДИЛА БЕЗ ШТИБЛЕТ — ВАМПИРСКОМУ РОДУ ВРЕД» Анатомия антагонистов вызывает желание вызвать санитаров. Джеймс (Кэм Жиганде) — ищейка с сальным хвостиком. Он бегает по тайге босиком — видимо, бессмертие отменяет грибок стопы. Рядом трутся Виктория (Рашель Лефевр) и Лоран (Эди Гатеги), который первым чует запах палёного и технично сливается. Мотивация Джеймса примитивна: он хочет сожрать девчонку из-за ущемлённого эго. Лесной гоп-стоп. Хищники столетиями скрывались, но при виде школьницы устраивают погром в балетной студии. А эстетика блестящей на солнце кожи — это влажный плевок на могилу Брэма Стокера. Вампиры-дискоболы. Это решение превращает монстров в дешёвые ёлочные игрушки. «ГРИБНЫЕ РАВИОЛИ ВЕДУТ К БОЛИ» Вываливаю на стол улики защиты. При всём сценарном бреде картина сшита намертво. Режиссура вытягивает подростковые сопли на уровень грязного шедевра. Ядовитый сине-зелёный цветокор превращает кадр в барокамеру с мутной водой. Ты кожей ощущаешь влажный воздух Вашингтона. Камера мелко дрожит, ловит нервные микроэмоции — это не голливудский пластик, а партизанская ручная работа. Сцена, где яблоко падает в руки маньяку в столовой — эффективный трюк, бьющий в нерв. Сцена в ресторане, где жертва ковыряет грибные равиоли, — это жёсткий допрос, где стороны поменялись местами. А композитор? Этот садист вывернул душу, накрыв парад уродов гитарным саундтреком. Музыка работает как дефибриллятор для мёртвого сюжета. Вдумайтесь в экзистенциальный ужас: тебе сто лет. Ты бессмертен, невероятно силён. Ты мог бы править корпорациями или исследовать океан. А что делаешь ты? Десятилетиями поступаешь в среднюю школу и решаешь уравнения вместе с прыщавыми подростками. Это не проклятие вечной жизни. Это изощрённая форма мазохизма. Это не кино, а задокументированный приступ массового помешательства, завоёрнутый в сырой брезент. Лента глупая, как пробка, но она обладает гравитацией чёрной дыры. Ты ненавидишь себя за то, что взгляд прикован к этому параду патологий, но отвернуться невозможно — магия грязи, инди-рока и гормонального сбоя бьёт на поражение. 8 из 10

Ну и смотрела я ваши «Сумерки», экий туман на экране да вздохи до потолка, в моём лесу и то посуше, но што ж, сердцу не прикажешь воистину; история тут про тихую девицу Беллу и бледного ухажёра, что на солнце искрится словно иней на паутинке, шасть и роман запретный завёлся, хоть ставь у избы оберег. Фольклор у них басурманский да понятный: невеста любит чудо, а чудо боится укусить не к месту, ось и канитель тянется меж сосен Форкса, где дождь стучит, как ложечки по крынке, музыка гудит, щёки пылают, а камера вяжет вязь томления, баюшки. Сильнее всего работает атмосфера холода и синевы да семейка вампирская, где каждый не без манер и правил, и уж больно удалась им та бейсбольная сцена, будто шабаш с мячиком, смешно да ловко; слабые места тоже имеются, местами мелодрама долдонит и топчется на месте, а Белла порой сиднем сидит, хотя внутри буря, ирод её знает. Но «любовь зла» шепчет пословица, и зритель, сам того не желая, втягивается в эту сказку про выбор и удержание, где «кто рискнул, тот мед пьёт», пущай и с привкусом крови; к финалу бальный огонёк мерцает, обещания даны, опасности рядом, и бабка, хмыкнув, признаёт: варево сварено ровно и сладко, хоть и с кислинкой, а уж дальнейших приключений молодые точно нахлебаются, воистину.