Взлетная полоса

У высоколобой интеллигенции этот фильм принято считать чуть ли не вершиной кинематографа. Продукт французской «новой волны», про который кинокритики пишут диссертации, а нормальный человек смотрит с одним вопросом: «Что это, блин, было?». Предупреждаю сразу, если вы ждёте кино, то проходите мимо. Это — не кино. Это — диафильм. Слайд-шоу для страдающих эстетов, которое по недоразумению называют фильмом. Для начала надо понять главное: этот «фильм» — это эксперимент. Это — арт-инсталляция, которую случайно показали в кинотеатре. Режиссёр Крис Маркер взял пачку чёрно-белых фотографий, начитал поверх них пафосный текст про время, память и апокалипсис, и назвал это «фото-романом». И всякие ценители «настоящего искусства» немедленно впали в экстаз. «Гениально!», «Новаторски!», «Глубоко!». На деле же — это просто 28 минут статичных картинок. То есть, то, что в Советском Союзе называлось «диафильм» и показывалось детям перед сном, во Франции внезапно оказалось высоким искусством. Пункт первый: Это не кино. Вообще. Давайте будем честны. Что такое кинематограф? Это — движущиеся картинки. Cinema — от греческого kinesis, движение. А что мы видим здесь? Мы видим статичные фотографии. Одна, вторая, третья. И так полчаса. Там есть один-единственный момент, где картинка «оживает» на пару секунд, — и критики от этого до сих пор ссутся кипятком, рассуждая о «магии момента». Камрады, это не магия. Это — издевательство. Это как если бы тебе вместо обеда принесли меню и сказали: «Наслаждайся, это концептуально». Режиссёр не то чтобы не умел снимать. Он сознательно выбрал такую форму. Почему? Да потому что это — дешёвый способ выглядеть умным. Вместо того чтобы снимать сложное, дорогое кино, можно нащёлкать фоток, наложить сверху заумный текст про «спирали времени» — и всё, ты гений, ты новатор. Это — классический приём артхаусной интеллигенции: сделать максимально неудобоваримую херню и объявить её шедевром для избранных. А кто не понял — тот быдло. Пункт второй: Идея — золото, исполнение — навоз. И вот тут-то и главный парадокс. При всей своей убогой, некинематографичной форме, идея, заложенная в этот диафильм, — гениальна. История про человека из постапокалиптического будущего, чей мозг настолько пропитан одним ярким детским воспоминанием, что его можно отправить в прошлое. История про замкнутый круг времени, где он, будучи ребёнком, видит свою собственную смерть. История про то, что будущее уже случилось, и ты не можешь ничего изменить, а можешь только быть винтиком в уже запущенном механизме. Эта идея — стопроцентное золото. Она настолько мощная, что она пробивается даже сквозь эту унылую череду фотографий. И она настолько мощная, что спустя 30 с лишним лет её подобрал другой гений, Терри Гиллиам, и сделал из этого чертежа настоящий, работающий механизм — шедевр под названием «12 обезьян». «Взлётная полоса» — это как чертёж автомата Калашникова ну или моё любимое М4А1. Чертёж, безусловно, важен. Но стреляет-то автомат. А это — просто красивая бумажка. И восхищаться бумажкой, когда рядом стоит идеально работающее оружие, — это, мягко говоря, странно. Пункт третий: Артхаусная тоска и волосатые подмышки. Теперь про атмосферу. Она здесь, конечно, есть. Мрачная, депрессивная, безысходная. Чёрно-белые руины Парижа, подземные катакомбы, безликие учёные в странных очках. Всё это должно давить на психику, создавать ощущение кошмара. И вот на фоне всей этой экзистенциальной мути — главная героиня. Единственный светлый образ в этом царстве тьмы. И что мы видим, когда она поднимает руки? Мы видим волосатые подмышки. Тут, конечно, ценители высокого завопят: «Это реализм! Это европейское кино! Это телесность!». Камрады, давайте без дураков. Это — не реализм. Это — лень или поза. Мне, как зрителю, абсолютно наплевать на твои «концептуальные» взгляды на депиляцию. Если ты в кадре показываешь женщину, которая должна вызывать симпатию, то будь добр, приведи её в порядок. Это — элементарное уважение к зрителю. Я не хочу сидеть и размышлять о том, какой в этом скрыт глубокий смысл. Может, это символ непокорённой женской природы? Или того, что в Париже закончились бритвы? Пока я об этом думаю, я отвлекаюсь от твоего «гениального» сюжета. Это — типичный пример того, как артхаусное кино ради дешёвого эпатажа и «непохожести» на Голливуд готово жертвовать здравым смыслом и элементарной эстетикой. Пункт четвёртый: Почему всё-таки не полное дерьмо? Так почему же оценка не 1 из 10? Почему не полное дно? А потому, что, как я уже сказал, идея — гениальна. И, надо отдать должное, Маркеру удалось создать очень плотную, гипнотическую атмосферу. Этот монотонный голос за кадром, эта музыка, эта смена статичных кадров — всё это работает. Это затягивает тебя в некое подобие транса. Это — интересный эксперимент. Это — важный экспонат в музее кинематографа. На него надо смотреть с уважением. Как на череп динозавра. Внушительно, интересно, но в хозяйстве абсолютно бесполезно. Итог «Взлётная полоса» — это не фильм для просмотра. Это — объект для изучения. Для киноведов, для студентов киновузов, для особо упоротых киноманов-извращенцев. Для нормального человека, который хочет посмотреть кино, — это пытка. Это — как слушать лекцию по квантовой физике на латыни. Наверное, очень умно, но ни хера не понятно и дико скучно. Если вы хотите насладиться этой историей — смотрите «12 обезьян». Там всё то же самое, только сделано талантливыми людьми и для людей. А этот диафильм оставьте для ценителей. Пусть страдают. 6 из 10

Среди всех возможных интерпретаций этого фильма хотелось бы обратить внимание на психоаналитическую – к тому же, такую распространенную в культуре современной (=послевоенной) Франции, и поэтому, думается, вполне уместной. (Особенно в лакановской версии). Можно отвлечься от “фантастической” фабулы и представить отношения между двумя реальными персонажами фильма – кстати, мужскими фигурами, – между Мужчиной и Экспериментатором как отношения пациента и психоаналитика. На это намекают и некоторые детали: гамак, в котором над подопытными проводятся эксперименты, напоминает кушетку; мы слышим шепот, вводящий пациента в состояние гипноза – кстати, считают по-немецки (язык Фрейда). Наконец, весь фильм главный герой вспоминает. Важный вопрос – рассказывает ли он о том, что вспомнил, что пережил и увидел? Возможно, что голос рассказчика – это и есть голос Мужчины. Если следовать этой интерпретации далее, то можно понять, что Маркер не просто описал очередную клиническую ситуацию, выразив ее на языке кино, но приблизился к области мифа. Итак, какую же травму пережил пациент? К чему он должен вернуться в своих воспоминаниях? К моменту собственной смерти. Здесь мы неизбежно сталкиваемся с христианством – остается гадать, намеренно или нет подводит нас к этому Маркер. Ведь увидеть собственную смерть значит ее пережить, иначе – воскреснуть. А воскрешение, как известно, неизбежно связано с искуплением. Теперь Экспериментатор – это карающий и строгий Отец; он снят с нижней точки и смотрит сверху на своего сына. Мужчина (пациент, сын) страдает, о чем сообщает голос автора. Он добровольно страдает ради других. Он соглашается умереть ради других и быть казненным. (Кстати, здесь еще мотив катакомб, в которых укрылись те, кто проиграл, в чем тоже можно усмотреть параллель с историей христианства). Еще стоит остановиться на отношениях Мужчины и Женщины, которые тоже можно представить в религиозно-мифологическом, но скорее ветхозаветном ключе. Мотивы парка, музея животных (не имеющих возраста=доисторических), беззаботного времени (или безвременья?), прошлого – возможно, это указание на райское состояние, в котором и хочет остаться главный герой. После грехопадения, пребывания с женщиной – моргнувшей, то есть ожившей, впустившей время – начинается история, контакт с людьми будущего установлен. Последний миф – встреча с самим собой. Здесь можно вспомнить Орфея (так любимого французами), подобно которому Мужчина также надеется увидеть лицо Женщины, ожидающей его на взлетной полосе. И в момент, когда она оборачивается, он погибает, узнав себя в ребенке, который увидел свою смерть. Даровано ли ему искупление?