Последняя битва

История, показанная в фильме, могла произойти когда угодно и где угодно. Когда люди ютились в пещерах и кутались в шкуры, когда сооружали пирамиды, когда открывали Америку, когда осваивали целину. Для сюжета картины временной контекст роли не играет. Потому что главное в сюжете - отношения мужчин, суть которых неизменно проходит сквозь века и поколения. Что объединяет мужчин? Общие враги, общие интересы, общие увлечения. Что разъединяет мужчин? Деньги, власть, женщина. Наш мир - мир мужчин. Это мир в котором вновь и вновь происходит попытка обставить соперника в отчаянной надежде сорвать большой куш. Тут проигравший плачет, а победитель устанавливает правила и пишет историю под себя. Этот мир - арена. Здесь асфальт плавится от конкуренции, а воздух до того пропитался мускусом, что его можно резать ножом. А женщина - это приз. Почему герои не разговаривают? А в этом нет необходимости. Они ведь и так понимают друг друга - по жестам, мимике, движениям. Ну и кроме того: если люди, сумевшие построить развитую технологическую цивилизацию, так и не сумели договориться и катаклизм, мимоходом показанный в картине, стал горьким итогом упорного нежелания понять и принять оппонента, вполне возможно что теперь, как когда-то пел Макаревич, наступило самое время 'делать просто тишину' в тщетной попытке излечиться от самовлюбленного эгоизма. Почему мир фильма черно-бел? Потому что в нем нет красок. В нашем мире женщина органично сочетает в себе две ипостаси: источник вдохновения и объект вожделения. Ее скульптуру возводят на пьедестал, ей поклоняются как символу красоты, ей посвящают стихи, ее улыбка живет сквозь века на полотнах живописцев, в ее честь называют планеты и звезды. Но мир картины серый и пустой, потому что женщины словно золотые слитки заточены в укромные темные тайники. Хорошо, скажет неугомонный зритель, но тогда почему же здесь так мало женщин? Вот что настолько фантастического произошло в этом мире, что их количество столь ничтожно? А это неважно. Просто фильм не нужно воспринимать как однозначную фантастику. Для фантастики тут слишком мало условностей и ограничений. Повальная немота при полном понимании героями технологических процессов в данном случае используется лишь как художественный прием, демонстрирующий универсальность целеполагания человеческих отношений для любых эпох. А едва заметного намека на постапокалипсис крайне мало для серьезной социальной фантастики, особенно принимая во внимание тот факт, что здесь нет ни общества, ни принципов его построения, ни рефлексии главных героев. Тут нет ничего из того, что характерно для любой антиутопии. В какой-то момент может даже показаться, что это своеобразный боевик. Ну а почему нет, если основные схематичные этапы соблюдены. Герой исследует, герой путешествует, герой сражается, герой зализывает раны и учится, герой получает возможность поквитаться, герой торжествует. Но проблема в том, что в любом боевике у героя есть четкая цель: либо победить конкретного врага, либо спасти конкретную женщину. У местного же героя цель определенная - он ищет женщину, но в то же время предельно абстрактная - ему подойдет любая женщина. Ему все равно какая она будет. У него нет ее образа в голове. Она не снится ему по ночам. Он не рисует ее на стене. Он будет рад любой. Именно поэтому он исследует, путешествует, сражается и так нелогично возвращается. Его бесконечный поиск продиктован тем обстоятельством, что инстинкт размножения для него стал главенствующим и затмил собой все прочие. Он просто не сможет дальше жить в этом черно-белом мире. Существовать сможет, жить - нет. Ему нужна та, ради которой он раскрасит окружающее затхлое уныние. Поэтому не случайно именно в финале картины главный герой даже чисто внешне в первый раз за весь фильм выглядит как нормальный, обычный для нашей эпохи человек. Он не только в кои то веки улыбается, больше того, на лице персонажа Пьера Жоливе воцарилось умиротворение, поскольку его поиск, наконец, завершен. Таким образом фильм представляет собой реминисценцию на тему вечного зова, следствием чего выступают бесконечное соперничество и противоборство, а налет фантастики здесь одновременно и как удобная аранжировка, и как один из наиболее неприглядных итогов противостояния в котором никто не захотел уступать. Для немого кино критически важна игра актеров и можно смело сказать, что Жан Буиз с Жаном Рено не подкачали. Пьеру Жоливе на мой взгляд роль удалась несколько меньше. Он неизменно теряется в одном кадре с именитыми партнерами, а его герою недостает упрямой непреклонности. Атмосфера запустения и разрухи в фильме передана достоверно, а вот музыка как мне показалось не всегда уместно подобрана; ее откровенная авангардность часто вторит постапокалиптичной картинке, нежели соответствует содержанию, небрежно скрытому под толщей мусора, песка и тлена. Что касается финала, то он лишь выглядит благостным. Режиссер ставит не точку, а многоточие и в этот момент становится немного грустно, поскольку понимаешь - настоящая история только начинается, а значит как и прежде 'все закрутится заново, но, наверно, без нас.' Безмолвная ода женщине, которая местами звучит сильнее иных панегириков. 7 из 10

Теорию Дарвина можно считать выхлопом не в меру разыгравшейся ученой фантазии, но сложно спорить с тем, что, оказавшись в первобытных условиях, люди стремительно дичают. Объясняется это обезьяньим происхождением или нет, но деградируют они охотнее, чем движутся к прогрессу. Сомневаться не приходиться - разразись какой-нибудь глобальный катаклизм, и с досады по-волчьи завоют многие. По счастью, или в наказание от природы, человек приучен бороться за жизнь, даже если он по шею закопан в бархан, бултыхается в сточной канаве, или забаррикадирован от ломящихся в его убежище дикарей. Сопротивляться и сражаться логично – но ради чего? В своем полноценном (короткометражка «Предпоследний» таки не в счет) кино-дебюте Люк Бессон выдает сразу два ответа на этот вопрос. И каждый из них удачно соотносится с созидательным и разрушительным началом «человека разумного». Принимая конкретные обличия Пьера Жоливе и Жана Рено, они указывают на очевидную склонность к уничтожению собратьев для утверждения единственного ориентира. Добро против зла, хаос против порядка – эти поединки длятся вечно, и окончатся не раньше, чем солнце навсегда скроется за горизонтом. Размявшись десятиминутным постапокалиптическим наброском, Бессон сотворил цельную картину краха продвинутого общества, отшвырнувшего своих незадачливых строителей к пещерным образцам Каменного века. Город-предтеча Припяти, гигантский безмолвный могильник, а вокруг него акулами снуют чудом спасшиеся варвары, на которых Безумного Макса не хватает. В этом неуютном пристанище не живет, но болтается пальцем в дырявом кармане интеллигентной наружности мужчина, который, по-видимому, рожден с синдромом белой вороны. И внешностью, и культурными повадками он смотрится настолько неординарно на пепелище, что, кажется, ему было бы проще утопиться в канализации, чем украшать уродливую композицию, воздвигнутую Бессоном. Вместо этого скиталец тянется к немногим островкам былого богатства, что способны помочь отличить человека от скота. Спартанская обстановка вынуждает ценить каждую крошку, при этом умение достойно оформить досуг никуда не исчезает. Склад непочатых бутылок со спиртным – и вот оно счастье! Простое, неиспоганенное и на века нерушимое. А есть и еще одно – главное, о котором ехидный хитрован Бессон будет говорить лишь намеками, открыв тайну последним кадром. В «Последней битве» нет слов, она спокойна и глубокомысленна, сосредоточенна и проникновенна. Режиссер не утопает в деталях, а мастерски использует их, всячески подчеркивая, что жизнь и после смерти не лишена смысла. Сохранив то немногое, что когда-то можно было отнести к элементам счастливого быта, человек приучается защищать это, и не с пеной у рта, а с каменной стойкостью во взгляде. Метафизическое олицетворение порядка, исполненное Пьером Жоливе, по-детски искренне радуется дождю из рыб, но, оказавшись прижатым в угол, не стесняется направлять оружие прямиком во вражье сердце. Такое поведение – не подтверждение мудрости «добро должно быть с кулаками», а наглядная иллюстрация стойкости духа. При этом Бессон и в анархическом антураже умудряется демонстрировать главенство стиля над содержанием. Его герой тянется к прекрасному, раскрыв рот, впитывает полузабытые уроки этикета от пожилого аптекаря и охотно принимает правила загадочной игры, участвовать в которой необходимо с черной повязкой на глазах. Запечалившаяся в пленке разруха вызывает значительно больше интереса, чем уныния – свою оптимистическую сущность молодой режиссер и не думает скрывать. Как и тягу к экспериментам. Отсюда и необычные дожди, и странные костюмы, и общая гиперболизированность обстановки. Одним из главных «челленджей» Бессона уже тогда была захватывающая атмосферность происходящего, напрямую от жанра не зависящая. Будущий мастер прекрасно обошелся набором лоскутов вместо четко связанных эпизодов, и по-арахновски искусно сплел из них кинематографическую паутину. Однако же в пропаганде долготерпения «Последняя битва» не замечена. Оставаясь на «вы» с динамикой, картина побуждает фантазировать на тему истребления. В конце концов, страх остаться босоногим орангутангом естественен для человека, и лишь единицы по доброй воле способны отказаться от благ цивилизации. Удивительно, как эта боязнь не мешает в любых условиях стремиться скорее к тирании, чем к общности, но, видимо, к тому подталкивает периодически вспыхивающая кровь. Бессон оставляет в стороне вопросы первопричины катастрофы и концентрируется на разрешении конфликта – черта адепта развлекательного кино дает о себе знать. С другой стороны, а что плохого в сведении драматических аспектов к общему «боевому» знаменателю? Да, война это зло, и все разговоры на тему праведности – от лукавого. Но природа недаром обучила людей защищать то, что им дорого, иногда и не разбирая средств. В каждом общественно-политическом строе находились свои источники для конфликтов, и, планомерно уничтожая себе подобных, человек не забывал о развитии. В это емкое слово можно вложить многое, а Бессон останавливается на том, что жизнь без ощущения удовольствия – немыслима. И для сохранения его, родимого, не грех и копьем помахать – и награда сама найдет своего героя.