Вестсайдская история

Есть фильмы, которые перестают быть просто фильмами и становятся культурными мировыми мифами. «Вестсайдская история» Роберта Уайза и Джерома Роббинса — именно из таких. В 1961 году это был не просто мюзикл, а смелый эксперимент: перенесение шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта» на улицы Нью-Йорка, в мир подростковых банд, расовых конфликтов и американской мечты. Картина выглядит как тщательно отрепетированный балет: здесь все движения — танец, все конфликты — хореография. Но за яркими красками и запоминающимися мелодиями Леонарда Бернстайна скрывается то, что делает фильм по-настоящему нестареющим: жестокая правда о насилии и предрассудках. «Джетс» и «Шаркс» — это не просто молодежные группировки, а две Америки, обречённые жить параллельно, но не вместе. Трагедия Тони и Марии лишена театрального пафоса — она скорее буднична, и от этого ещё страшнее. Смерть Ромео - Тони от руки Чино звучит как приговор обществу, в котором любовь всегда проигрывает ненависти, если эта ненависть подкреплена системой. Не стоит забывать и о технической стороне: киноязык здесь одновременно классический и дерзкий. Камера летает вместе с танцорами, город становится декорацией и героем одновременно, а каждый музыкальный номер работает как сильнейший эмоциональный удар. Сегодня, спустя шесть десятилетий, «Вестсайдская история» смотрится не как музейный экспонат, а как зеркало, в котором до сих пор отражаются самые болезненные американские проблемы — расизм, ксенофобия, беспомощность перед жестокостью улиц. И в этом её вечная актуальность. Но парадокс в том, что пересматривая сегодня эту ленту, невольно обращаешь внимание, что при всей красоте этой ленты её можно обвинить в излишней условности. Конечно можно продолжать восхищаться: роскошные декорации, гениальная музыка Бернстайна, роскошные тексты молодого Стивена Сондхайма, хореография, которая до сих пор заставляет сердце биться чаще. Но в этом же и главный упрёк. «Вестсайдская история» слишком красива, слишком изысканна — и в результате слишком далека от той реальности, которую она якобы изображает. Подростковые банды Нью-Йорка в 50-х выглядели и вели себя совсем иначе: грязь, нищета, наркотики, жестокость. У Роббинса и Уайза же они танцуют, словно выпускники балетной школы, и это вызывает лёгкое недоумение. Вражда между белыми и пуэрториканцами подана как эстетизированный конфликт, а не как социальная драма с конкретными причинами и последствиями. Трагедия Тони и Марии, при всей своей универсальности, в фильме превращается в мюзикловую условность. Смерть юноши на фоне идеально подсвеченных улиц выглядит не как удар реальности, а как очередной акт красивой театральной постановки. Всё это напоминает витринную Америку, в которой реальные боль и насилие аккуратно спрятаны за витиеватой хореографией и эмоциональной музыкой.. Возможно, именно поэтому фильм стал культовым: он позволил зрителям «пережить» расовые конфликты и подростковую агрессию без настоящего ужаса. Но если подходить к картине без благоговения, то «Вестсайдская история» — это не манифест социальной правды, а утонченная иллюзия, где трагедия превращена в изысканный танец, а реальная кровь — в яркий грим. Но все же несмотря на критику, не могу не поставить фильму высший балл, потому что увидел его на большом широкоформатном экране в советском кинотеатре, ещё будучи студентом. Этот просмотр оказался не просто развлечением, а инициацией: «Вестсайдская история» открыла мне кино как пространство, где искусство способно соединять противоположности — красоту и жестокость, музыку и смерть, любовь и ненависть. То ощущение широты и свободы, которое дарил широкий экран, совпало с ощущением собственной юности, когда мир казался одновременно опасным и безграничным. С тех пор я понял, что великие фильмы вплетаются в личную историю так, что мы уже не можем отделить её от культурной. Для меня этот фильм остался точкой пересечения личной юности и вечной трагедии архетипа, восходящей к «Ромео и Джульетте». 10 из 10

Очередная версия «Ромео и Джульетты» — почти такая же великая, как оригинал. На уровне формы фундамент величия кроется в решении больших композиторов Леонарда Бернстайна и Стивена Сондхайма переложить знаменитую трагедию Шекспира на рельсы мюзикла и в его удачной последующей адаптации для беззубого классического Голливуда. Иными словами, это редкий вид условно криминального кино, где отношения до определенного момента выясняют не кулаками, а танцами. Именно архаичные ганфингеры, а также тяжеловесные жанровые ритм и хронометраж сильно завышают порог вхождения, однако, если будете смотреть фильм впервые, как я, просто дождитесь сцены дискотеки, начиная с которой он постепенно расцветает во всем своем великолепии. Хореография, за которую, как и на Бродвее, отвечает числящийся здесь вторым режиссером Джером Роббинс, получивший Оскар именно за достижения в данном аспекте, просто безупречна и благодаря ей некоторые эпизоды хочется пересматривать отдельно. Палитра фильма в целом очень богатая, а в своей основе интересно решена через контраст лилового и горчичного как ключевых цветов противодействующих сторон. Главный постановщик Роберт Уайз, начинавший карьеру как монтажер, в том числе на ГРАЖДАНИНЕ КЕЙНЕ, к моменту выхода ленты превратился в важнейшую фигуру американского студийного кино и вместе с вышедшими чуть позже ЗВУКАМИ МУЗЫКИ оставил след на страницах истории именно благодаря этим двум проектам. В те моменты, когда картина рискует просесть с точки зрения песен и танцев, спасают ее именно оригинальные визуальные решения Уайза. Исторически на конец пятидесятых выпал среди прочего период сложного перехода Пуэрто-Рико с аграрной экономики на индустриальную, в рамках которого миллионы жителей острова отправились в Нью-Йорк на поиски лучшей жизни. Вполне вероятно, данный контекст повлиял и на получение фильмом главной статуэтки Американской киноакадемии в весьма конкурентной гонке с БИЛЬЯРДИСТОМ и НЮРНБЕРГСКИМ ПРОЦЕССОМ. Впрочем, в картинах подобного формата Штаты, кажется, если не всегда, то очень часто кто-нибудь делит, хотя место под солнцем, пожалуй, найдется всем, если, как заявляют в одном из номеров «Ракеты», уметь держать себя в руках (забавно, что буквально сразу после окончания песни они сами нарушают это правило). Драматические сцены тоже работают, хотя исполнители главных ролей мне не слишком понравились, некоторые участники массовки явно оверперформят, а самая красивая девушка в саппорте Кэрол Д’Андреа на экране с тех пор больше не появлялась. В целом же имеем технически безупречный учебник, как сделать успешное жанровое кино с размахом, местами все же ощутимо состарившийся.