Вечер шутов

А кошка-то сыграла лучше всех! Шучу, конечно. Сыграли все безупречно. А уж Харриет Андерсон каждой своей работой бьёт меня наповал в самое сердце, и всё больнее и больнее. Меня прямо сводит с ума её брутально-грубоватая естественность при всей внешней хрупкости и миловидности. Наверное, такими могли быть дерзкие подруги древних викингов. Фильм такой... феллиниевский (хотя Бергман, естественно, не нуждается в поощрительных сравнениях!), и не только потому, что здесь всякие арлекины-коломбины, а по посылу своему феллиниевский. Обычно об этом фильме пишут как о крайне трагичном, почему-то не замечая в конце знаменитую 'улыбку Кабирии'. Улыбку человека, всё потерявшего, но - улыбающегося! Идущего по жизни налегке, но - идущего! Причём, для героев Бергмана ситуация даже менее трагична, чем для Кабирии. У той рухнула мечта, эти же просто преодолели кризис. Та - лишилась всего, эти - остались при своём. Их неудачная попытка обрести бюргерскую основательность и стабильность только сблизила их. Мне хочется думать, что не принудительно сблизила. Что Анна и Альберт просто подустали от своей неустроенной жизни. Рано или поздно от жизни устают все - от устроенной тоже. Но этот тяжёлый момент их жизни выявил главное: они по-настоящему близки и нужны друг другу. Недаром же в начале фильма нам показывают, как заботливо Альберт укутывает Анну одеялом. Нет, не безысходностью они связаны! В их, таких вроде бы неподходящих друг другу, телах живут истинно родственные души. Но на мгновение бес попутал их обоих, бес уныния. Они устали. Они отдохнут. Вместе. А их кочевая жизнь... 'О ком жалеть? - Ведь каждый в мире странник', как сказал Поэт. И всё-таки, как от кошки добились нужных эмоций?! Ведь на её мордашке - стопроцентное осознание ситуации и сопереживание хозяевам! 9 из 10

В своем труде «Или-или» Кьеркегор выделяет три стадии человеческого существования: эстетическую, этическую и религиозную, если первую характеризует привязанность к повседневным чувственным удовольствиям (не зря человека на этой стадии мыслитель называет «рабом минуты» и предельным воплощением такой жизни выступает Нерон), то на второй человек совершает своего рода «выбор выбора», признается разделение добра и зла, чего нет на первой стадии, где человек погрязает в неартикулированном, неотрефлектированном эротизме (выражением жизни на этической стадии выступают терзания Дон Жуана), наконец, на религиозной стадии выбирается служение Богу, даже готовность преступить человеческие этические законы (образом такого существования становится ветхозаветный Авраам). Бергман полностью посвятил исследованию терзаний третьей стадии одну из самых известных своих картин «Седьмая печать», а первым двум – «Вечер шутов», ленту, которая несколько стилистически устарела спустя годы, что с фильмами мэтра происходит не часто, но все равно заслуживает нашего внимания. Как пишет Лурселль: «Для Бергмана это очередной образ семейного ада на двоих, раскрытый в стиле тяжеловесного барокко, с назойливой театральностью и довольно замшелым экспрессионизмом». С подобной характеристикой трудно не согласится, в отличие от бесспорных шедевров Бергмана, эта лента порой скучна и занудна, особенно, когда описывает повседневную жизнь бродячего цирка. Однако, это осознанный ход со стороны режиссера – ведь для любого экзистенциалиста быт – это ад, в котором умирает, затухает человеческое существование, он всегда оценивается философами и художниками этого направления как явление сугубо негативное, бездна экзистенции раскрывается во внебытовых ситуациях переживания близости смерти, страха, любовного томления. Герои «Вечера шутов» (несмотря на обилие персонажей конфликт сосредоточен в треугольнике Альберт-Анна-Франц) много разглагольствуют о жизни, прожитой зря, их монологи решены постановщиком в присущей ему эмоциональной беспощадности к зрителю и героям, они психологически истязают друг друга и себя самих мыслями о тщетности существования. В этой картине Берман, как и в большинстве своих прошлых и будущих лент (за исключением, может быть лишь «Змеиного яйца»), игнорирует социальный фон, сосредотачиваясь на вневременных конфликтах. Герои мечутся между эстетической и этической стадиями, признавая проблему, но оказываясь не в состоянии изменить свою жизнь. Франц выступает в образе искусителя, вынуждая Анну изменить Альберту, но чувственность уже приелась героям и уже не приносит радости, они готовы признать существования добра и зла, но слишком запутались, чтобы видеть мир в черно-белых этических тонах. Лурселль справедливо утверждает, что «унижение – главная тема фильма», героев, как и клоуна во вставной новелле на пляже, постоянно оскорбляют, над ними насмехаются, их не ставят ни во что, они срываются друг на друге, истязают, мучают то, что они больше всего любят. Экзистенция через требования совести, через приоткрывающийся мрак неизбежного взывает к переменам, но они возможны лишь тогда, когда выбор между добром и злом состоялся, когда человек совершает по словам Карла Барта «прыжок веры». Герои же «Вечера шутов» топчутся на месте, будучи к этому неспособны. Можно смело утверждать, что эта картина удалась Бергману лишь частично, ведь перед нами монофильм, в котором ставится лишь одна проблема, он концептуально целостен, продуман, в какой-то смысле даже совершенен, но ему не хватает богатства проблематики, он тематически беден, одномерен. Кьеркегоровский экзистенциализм здесь еще лишен своей главной, религиозной составляющей, но связь с философской проблематикой датского мыслителя уже очевидна.