Второй раз

«В душе хорошего человека все конфликты тяжелы» Назойливый звонок телефонного аппарата в обычный день недели бросает Артура Хамильтона (Джон Рэндольф) в натуральный холодный пот. Как? Не так давно умерший и горячо любимый друг по ту сторону провода! Быть такого не может, ибо больше похоже на чей-то неприличный розыгрыш. Другое дело, что тот мужчина с до боли знакомым голосом называет верно все отличительные особенности дружбы этих двух некогда ребят, к которым, как и обычно, слишком быстро подкралась не то, чтобы зрелость, а старость самая настоящая. Артур, мол, дружище, что тебе ещё ждать в нынешнем облике, в этой жизни? Ты, говорит, и так уже давно успешный человек, банкир, у тебя всё есть, дочь взрослая выпорхнула из гнёздышка, а с женой больше нет общих тем, воспользуйся услугами компании, которую я тебе от всей души сейчас посоветую… Этот триллер с небольшими элементами фантастики Джона Франкенхаймера можно смело назвать настоящим образчиком американской новой волны. Фильм, выполненный в соответствующем меланхоличном и даже депрессивном настроении, рваным и где-то нарочито неаккуратным, а скорее резким монтажом, крупными планами, наведёнными временами откуда-то исподтишка прямо в лицо задействованных лиц. Да и необходимо отметить, что сам по себе фильм «Вторые», очень уверенный в своих посылах и заявлениях, будто бы смотришь не голливудский фильм, а скажем французский авторский. Основное, что здесь читается между строк – это насмешка и даже осквернение розовой американской мечты, что является идеей фикс как для коренных жителей США, так и для многих приезжих, грезящих о чем-то неосязаемом, что должно в итоге отозваться чуть ли не сладостным вкусом в их ртах. …А посоветовал некогда пропавший друг Рэндольфа организацию, которая занимается перезапуском жизней, как бы предоставляя второй шанс, если уж с первым всё стало вполне себе ясно. Тебя с помощью подставного тела натурально хоронят, для всех ты мёртв, тебя вовсю оплакивают, по тебе скорбят, пока ты сам, а точнее твоё лицо и тело подвергаются хирургической обработке. По итогу: новое имя, новая родословная, новое лицо, новое тело, внешний облик твой свеж и светел (да только органы и сердце всё такие же стареющие), хорошим таким бонусом свежеиспеченная жизнь с интересной профессией (Артур, к примеру, уже не банкир, а модный художник с настоящим образованием в престижных учебных заведениях), да ещё и с наружностью сердцееда Рока Хадсона. Что ещё можно пожелать? Да вот только все ведь помнят, что от себя не уйдёшь? Всё верно, душа осталась прежняя, сердце то же, как уже упоминалось выше. Будь ты хоть Рок Хадсон, хоть Ален Делон, хоть Бред Питт, а неудовлетворённость от происходящего и въевшаяся в самую суть вещей тоска останется при тебе. Да, поначалу этот так называемый «ребут» поманит своей новизной и блестящей оболочкой, но спустя время ты, как и Артур Хамильтон, станешь искать родственную душу в виде таких же «перезапущенных», а затем ты осознаешь, что и здесь всё ясно. Что дальше? Конечно же, эффект наркотической зависимости, и этой дозы, а читай жизни, окажется тоже мало, подавайте следующую! Но и здесь не всё так просто, эта организация не «мать Тереза», за всё необходимо платить. Просматривая эту картину Франкенхаймера, становится понятно, откуда росли ноги у современных «Вечного сияния чистого разума» Мишеля Гондри, «Господина Никто» Жако ван Дормеля или «Ванильного неба» Кэмерона Кроу, да и, судя по всему, Даррен Аронофски и вовсе фанат операторской работы Джеймса Вонг Хау, благодаря которому «Seconds» выглядит настолько напряжённым и нервным фильмом, что постепенно зритель способен уловить это настроение и ощущать себя словно бы на иголках. Помимо всего эта лента ещё и очень философская, ведь важно помнить, что человеку дана одна жизнь, и делать её комфортной – задача именно его самого, а не каких-то специализированных организаций, загоняющих тебя в поглощающую долговую кабалу.

По аналогии с магазинами вторичной одежды можно было бы назвать фильм Secondary Life – «Вторичная жизнь». Мы живем в эпоху самокопирующихся копий, давно забывших об оригинале. Мы единички и нули в мире, где все необходимое печатается на 3D-ксероксе или генетическом конвейере. В обществе потребления все маркируется как бывшее в употреблении (секонд-хенд) или как единожды употребляемое (эксклюзив). В действительности и то, и другое функционирует в одной потребительской Сансаре. Об этом никуда не едущем колесе и сизифовом проклятии человеческой спицы рассказывает фильм Франкенхаймера. В духе монтипайтоновского скетча про бухгалтера, решившего переменить судьбу банкир Артур тоже пытается сбросить с себя ярмо профессии, жизни, прожитой «не хуже других», «успешно», «богато», «комфортно» – то есть совершенно бездарно. В кафкианской истории о загадочной конторе, дающей второй шанс за наличный расчет, все пугающе и тревожно. По-фрейдовски проговаривается одна из маскирующих вывесок загадочной фирмы: «Честный Арни. Торговля подержанным мясом». Конечно, Артур тоже окажется подержанной тушей, донором органов, циферкой в чьем-то бухгалтерском отчете… Но пока старый и усталый Артур превращается в спортивного красавца Тони – по принципу компенсации банкир волшебно трансформируется в художника (благо, есть картины написанные кем-то впрок). Думается, что почти каждый заштатный экономист мечтает стать авангардным живописцем, спортсменом, киноактером... Но всякий раз мешают: друзья и родственники, работа, «порядок вещей». Или, еще точнее: трусость, конформизм, творческая импотенция, толстый живот и т.п. Кстати, то, что фильм родом из шестидесятых, тоже очень важно для понимания сюжета. Именно в это время общество престижного потребления получило второй исторический шанс. Как страшный сон прошел период маккартизма, Карибский кризис, увертюра холодной войны Запада и Востока… Серия контркультурных, политических, сексуальных и эстетических революций прокатилась в несколько волн по всей планете. Казалось, что «Парижский май» 68-го или Вудсток 69-го – только начало. В действительности шанс уже был упущен, вновь не хватило: политической воли и организации, серьезной критики и рефлексии, последовательных коллективных действий... Страдания без цели и боли банкира Артура – симптоматичное ощущение представителя среднего класса шестидесятых, поколения, равнявшегося на рекламных Джонсонов, привыкшее в жизни и мысли в кредит. Худшее, что можно сделать для облегчения этой фрустрации – обратиться к «специалистам»: различным мозгоправам и тренерам «личностного роста», обещающего результат уже после первого применения дорого эксклюзивного средства. Именно это и делает Артур – меняет место, декорации, внешность, визитную карточку, как в программе защиты свидетелей. Но фактически Артур-Тони – это просто мертвец в отпуске, молодящийся старик, который может обмануть зеркало, но не самого себя. Впрочем, и свежевстреченную девушку он тоже не обманет – в момент не слишком порывистой страсти она называет Тони «грязным старикашкой». Ближе к концу истории вдова-жена скажет еще точнее: «Артур умер задолго до того, как оказался в этом отеле». Метаморфоза обмена жизнями оказалась возможной именно потому, что отчужденный от близких, от дома и работы, от собственных желаний и талантов Артур был с самого начала лишь человеческой оболочкой. Настоящее отчуждение – это не продукт эксплуатации труда, не картинка из учебника истории. Это невидимая граница, разделяющая самых близких людей, и еще ограничитель внутри тебя самого, всякий раз предупреждающий тебя от рискованного поступка, творческого акта, решительного объяснения, нового жизненного интереса… В первом случае, стоит обратить внимание на поцелуи без любви Артура и его жены, а потом Тони и его любовницы. Мы видим также в доме Артура раздельные супружеские кровати, догадываемся, что дети живут отдельно и совершенно не нуждаются в родителях – признаки прогрессирующего отстранения, камуфлируемые атмосферой домашнего комфорта. В «альтернативной» жизни Тони этих спрятанных границ еще больше: его новые увлечения, любовь, творчество – все чистая симуляция. В действительности Тони связан по рукам и ногам, и его компенсационная «самореализация» в качестве художника никого не обманывает. Можно купить чужие картины и организовать выставку, но с талантом этот номер не пройдет. В результате другая жизнь Артура, несмотря на радикальную медицинскую и социальную трансформацию – это та же самая жизнь, построенная на самообмане и угасающей инерции. Судьбы героев связываются неразрывной лентой Мебиуса. Второй шанс остается вторичным, сетевой маркетинг по продаже Secondary Life оказывается грандиозным мошенничеством. Но фатальная невозможность изменить жизнь, ничего по существу не меняя – это, так сказать, философская сторона дела. В работе анонимной конторы, ворочающей большими деньгами, не до философских сентенций. Поэтому в технологии продажи альтернативной мечты есть конкретный механизм мошенничества. Предоставляя клиенту выбор: стать, например, теннисистом или художником, Артуру предъявляется улика из сферы бессознательного. Якобы, находясь в состоянии гипноза, он проговорился о намерении стать художником. При этом, намного раньше, при первом визите в контору Артура просили назваться Уилсоном. Несомненно, что художник Уилсон – это просто свободная вакансия, которую безальтернативно получает клиент. Таким образом, подмена декораций или даже тела – это отвлекающий прием от главного надувательства: продажи чужой мечты. Как говорит Делёз, если ты оказался в мечте другого, значит тебя поимели. Именно на этом впаривании клиентам чужих желаний (принадлежащих обычно рекламодателям, идеологам, «лидерам мнений» и т.п.) построено функционировании общества потребления, и как его метафоры – кафкианской конторы по продаже подержанных тел. Аверс и реверс фальсифицированного выбора (банкир/художник) представляют собой одинаково безнадежные попытки убежать от неизбывной фрустрации или депрессии субъекта общества потребления. Между тем, депрессия, которой массово страдает и молодежь – это настоящая болезнь нашего века, обусловленная системным сбоем ценностных координат. Когда то, к чему ты всегда стремился (карьера, богатство, миллионы «лайков» и т.п.) оказывается пустышкой, тебя настигает девятый вал неврозов и фрустраций. Когда в общей гонке за успехом, на первых этапах «пошаговой самореализации» времени на рефлексию нет, ситуация терпима. Но для Артура из «Вторичных», сосредоточенность на своих мыслях и ощущениях гибельна, поскольку он прекрасно понимает, что проживает чужую жизнь. Индекс Доу-Джонса может расти или падать, квартальные показатели опережать или отставать от плановых, но существование в роли единички и нолика, в качестве «человекочаса» или «физического лица» несомненно унизительно. Невыносимая жуть финала картины воспринимается как таковая лишь в силу нашего внутреннего резонанса. Это обычный синдром экзистенциальной тревоги уже переваренных обществом потребления субъектов. Когда-то, в далеком детстве, мечтается стать космонавтом, писателем, художником… Но люди вынужденно становятся бухгалтерами, банкирами, адвокатами, а иногда, в силу особой необходимости: ассенизаторами, полицейскими, исполнителями наказаний… Как происходит эта удивительная подмена личной фантазии? Какая жестокая социальная логика переделывает внутренний мир человека и приводит его в полное соответствие с рыночной эффективностью и политической конъюнктурой? Можно ли убежать от принудительной переделки? Какие желания принадлежат мне, а какие инженерам и операторам систем, которые Делез и Гваттари называют «машинами желания»?