Урга: Территория любви

«Урга» Никиты Михалкова дышит историей, живёт ею изнутри. Кино неторопливое, как монгольская степь, и на вид такое же бесконечное. В центре фильма — монгол Гомбо, пастух, живущий с семьёй в юрте по законам, которые старше любого государства. У него уже трое детей, и китайский закон о запрете на четвёртого давит сверху, как потолок. Гомбо отправляется в город за презервативами, вынужденно, против своего желания. Этот бытовой, почти комический повод запускает неспешное путешествие, которое оборачивается медитацией о цивилизации, памяти и выборе. Урга, длинная палка с арканом, воткнутая в землю как знак близости супругов, закрытой от чужих глаз, превращается в символ чего-то большего — права народа на собственный уклад, на собственное время. Степь здесь — персонаж, возможно главный. Оператор Вилен Калюта снимает монгольскую равнину так, что перехватывает дыхание: горизонт уходит в бесконечность, небо занимает половину кадра, и человек в этом пространстве обретает свои истинные пропорции. Михалков через это словно предлагает меру вещей: масштаб, в котором городская суета выглядит смешной и случайной. Дети Гомбо существуют в кадре с такой естественностью, что слово 'игра' тут даже не к месту — они просто живут, и камера это чувствует. Русский шофёр Сергей, которого судьба прибивает к юрте, входит в эту реальность как гость. Городской, несобранный, оторванный от корней, о которых, возможно, даже не подозревает. Через его пьяноватую, добродушную растерянность Михалков смотрит на этот мир со стороны. «Урга» показывает уклад, который уходит. Герои молчат, но знают об этом. Телевизор в юрте, по которому идёт «Рэмбо». Велосипед вместо коня. Эти детали складываются сами собой, без публицистического нажима, как факты жизни, горькие и неизбежные. Временами Михалков фиксирует это слишком в лоб — разрыв между тем, что было, и тем, что будет, но фильм это сильно не портит. После просмотра хочется поехать в степь, к людям, про которых эта история. Она снята в момент, когда Михалков ещё слушал мир внимательнее, чем говорил о нём, и поймавшая что-то про человека в большом пространстве, и про то, как это пространство внутри него постепенно сужается.

Просто по времени: премьера прошла в 1991 году уже после августа. Если захочется оспорить, что великий последний, не оспорите, что прощальный. Сейчас кажется, что это не просто кино, а кинопоэзия с таким богатыми метафорами и скрытыми смыслами, что до сих пор эти скрытые вдруг открываются. В названии весь сюжет: в степи нет стен, уединиться можно с любимой для зачатия и просто для любви только тогда, когд редкие в степи люди проявляют деликатность и не подходят и на километр к тем, кто обозначил территрию занятой, воткнув в планету всего-то шест — укрюк (монг. уурга). Просто, чтобы издалека было видно любому, что в степи есть временно занятое место. Как всегда бывает с поэзией, не все всё понимают одинаково, есть желающие спорить. Любит ли Мхалков выпячиваться, умеет ли или любит, но не умеет, вообще не относится к этому фильму. Кинофильм прекрасен, замечен в стране и в мире, отмечен номинациями и наградами, но дело-то не в этом. Дело в том, что это кинопоэзия, стало быть, никогда не устареет, потому что настоящая. Если вам осторчертела пальба и беготня, если вы набили оскомину из-за суеты на экране и в жизни, а в кино больше не хотите получать киножвачку — максимум тарарама при минимуме смысла, то это кино для вас. И когда Гостюхин будет играть поющего шофёра, у вас на глазах превращающегося в апатрида, когда история о поездке за презервативами перестанет казаться вам смешной, когда вспомните, что «Урга» нечайно стала чем-то, что напоминает реквием Союзу, окажется что и у вас есть своё понимание. И не важно, из какой вы этнической группы, не важно, можно ли успешно поскрести вас, чтобы под европейским налётом найти чингизханову родню. Вообще очень многое не важно, если вы поймёте, почему о главном в «Урге» невозможно сказать словами. 9 из 10