Английский пациент

Главная проблема «Английского пациента» в моём восприятии — постоянное ощущение тотальной, всепоглощающей стерильности. Это как разглядывать профессионально выполненный макет, в который не вдохнули жизнь. Вся картина страдает от чрезмерной «сделанности». Тщательно выставленный кадр, декорации и освещение в итоге побеждают реализм. Пустыня в фильме не выглядит местом, где люди сходят с ума от жажды и умирают; она похожа на иллюстрацию к легенде. Даже когда герои Рэйфа Файнса и Кристин Скотт Томас должны быть измождены, они остаются эстетически безупречными. Безусловно, всё это делает фильм красивым — но и постоянно сбивает настрой, мешая поверить в то, что персонажам действительно больно или страшно. Та же театральность мешает и диалогам. Персонажи не просто разговаривают — периодически они чуть ли не декламируют текст. Живые, уставшие, злые люди так не общаются. Из-за этой неестественности невозможно избавиться от ощущения, что в кадре не влюблённые, чьи жизни ломает война, а высококлассные актёры, старательно отыгрывающие роль на камеру. «Приостановить неверие» не получается — фильм выглядит как смесь античной трагедии и нарочито трогательной мелодрамы, даже не претендующая на реализм. Справедливости ради, с чисто технической и эстетической точек зрения работа над визуальной составляющей фильма безупречна — это кинокартина в самом полном смысле слова. Камера буквально превращает пейзажи в полотна, а цветовое решение — почти постоянно доминирующая тёплая гамма — создаёт гипнотический эффект. Это, безусловно, большое кино «старой школы», снятое с размахом, недоступным большинству современных драм, и отрицать мастерство авторов в плане формы было бы глупо. «Английский пациент» воспринимается лучше всего как образец традиционного, почти академического качества. Отличная работа съёмочной группы с камерой, плёнкой, звуком, костюмами не позволяет оценить фильм совсем низко. Но при всей технической мощи он лишён какой-то внутренней искренности, необходимой, чтобы перестать замечать экран и поверить в историю. Фильм будто слишком сильно старается быть идеальным, и из-за этого оставляет ощущение красивой, выверенной во всех деталях и совершенно неправдоподобной театральной постановки. 6 из 10

Иногда фильм напоминает открытку. Она красива, выверена и будто специально для тебя пахнет дорогим парфюмом. Но ты не можешь разобраться, почему тебе её прислали — по любви или из вежливости. Английский пациент оказался для меня именно таким. Он соткан из золота и песка, из тонких касаний и трагичной музыки. Он будто нашёптывал: «Это великая история любви». И я кивал… Но не чувствовал. Сюжет, если отбросить игру со временем, простой. Под конец войны подбитый немцами пилот падает в пустыне. Его спасают. Он ничего не помнит (или притворяется). Его тело обгорело, но в воспоминаниях осталась любовь к женщине, замужней и недоступной, но такой, которую не бросают. Лёжа под морфином, он вспоминает свой роман. А параллельно за ним в полуразрушенном монастыре ухаживает медсестра и тоже ищет что-то — может, смысл, а может и себя. Здесь всё пронизано романтизацией. Страсти (и тела) обнажены по максимуму. Горячая пустыня снимает все запреты, а крупные планы получаются такими нежными, что кажется, кожа героев сделана из шёлка. Музыку как будто писали специально для слёз, воспоминаний и писем, которые от боли в сердце жгут в камине. Актёры тоже хороши. Рэйф Файнс бледен и трагичен (и как никогда привлекателен), он будто постоянно извиняется за свою любовь, но не может от неё отказаться. А Жюльет Бинош (медсестра) походит на мягкий свет свечи. Она пытается лечить, даже когда сама изранена и 'тает'. Но вот что странно лично для меня: фильм будто хочет, чтобы я плакал, а я сижу, вглядываюсь, но настроение не совпадает с фактами. Герой помогает фашистам ради любви — и это называется 'жертва'. Женщина не может признаться в измене — и это называется 'долг'. Возможно, в другой истории, в другом тоне, всё это звучало бы иначе. Я не могу так просто поверить, что первоисточнику зря дали Букера. Но здесь мне (ооочень красиво) подают идею, будто любовь — это индульгенция. И я, как психолог, и как мужчина в отношениях с единственной женщиной 15 лет, в какой-то момент хочу спросить: ребята, вы серьёзно? Темп фильм медлительный, как сдвиг барханов посреди пустыни. Я читал, что многие ругают его в первую очередь за это. Только я не против длинных кадров, я люблю вглядываться, вслушиваться и думать, пока молчат герои. Просто здесь они молчат как будто не о том. В рекомендованных фильмах к Пациенту я увидел Искупление и Чтеца. Их боль мне ближе. Я понимаю, как там мотив стыда, вины и боли соседствовал с романтикой. Трагичной и живой. А здесь я словно проспал пару часов хронометража. Почему они так поступают? Потому что любят? Но разве (в этих обстоятельствах) нельзя любить и поступать иначе? Все факты говорят, что можно. И вот героический поступок уже выглядит бессвязным. Конечно, это вопрос вкуса. Многие увидят в фильме судьбоносную трагедию, разыгранную на фоне величественной пустыни. Я вижу хорошо снятую, местами по-настоящему трогательную, но слишком дырявую историю. Слишком декоративную, чтобы пробить под рёбра. Может я черствею. А может, просто не люблю, когда чувства из меня пытаются вытянуть клещами. С другой стороны, я понимаю, что не всё кино обязано быть твоим. Есть фильмы, которые словно далекая музыка из соседнего дома. Ты её слышишь. Она красивая. Но танцевать ты под неё не будешь. И это кино, очевидно, с моим ритмом совсем не совпадает. Пусть будет так. 6 из 10. За напоминание о том, что любовь — это не всегда страсть. Иногда это логика. Та самая, которой в пустыне, к сожалению, оказалось недостаточно.