Букет

Покоя не могу найти я и во сне, С тревожной думой не могу расстаться... Весна и ночь... Но снится нынче мне, Что начали цветы повсюду осыпаться. Осикоти-но Мицунэ Не в наши дни, а давным-давно в семь свечей на каменной ступеньке с дуновением ветерка вошла жизнь, чтобы затем тихонько угаснуть струйкой дыма вослед за сгинувшей душой. Через туманы холмов и знойное марево полей, через заросли ельника и багряные рощи мы пойдём за каждой из них под печальную песню свирели, сменяющуюся то волшебным вокализом, то хоровыми молитвами Miserere nobis, звоном колоколов или плачем скрипки, а то шорохом ласкового дождя, в другой момент беспощадно бьющего под ревущими порывами ветра с бесконечной тревожностью облаков. Так под раскаты грома в лиловой синеве внезапно и легко уйдёт из жизни мать троих дочерей, а её любовь им в утешенье прорастёт вереском на могиле. Это будет самая чистая краска эмоций и чувств, растворившаяся полутонами грусти, любви и мистики в остальных шести. И, не успев зажечься, сразу погаснет первая свеча, проложив дорогу к следующей жизни. Никто не умрёт, пока под тихим огоньком плавится воск, пока предыдущая история тает на пути к следующей, из новой точки отсчёта, с совсем другими жизнями и утратами. Семь свечей – семь мистически завораживающих баллад, когда явь намного призрачнее снов. Страшнее и печальней. Спасаемая порой верой и чудом в безысходности. Загадкой жизненного пути, постичь который сумеем лишь в конце и то если дано свыше. Здесь сюжеты с темой материнской заботы о давно уже взрослых дочерях и малых чадах прорастут нерешительностью, эгоизмом, алчностью с вероломством и избыточным потаканием дочерним желаниям, что порой гораздо хуже ведьмаков и водяных. А неосторожно произнесённые слова – в мольбе и в сердцах, - раскроют тему веры и разумной верности невесты жениху, воскресшему могильной тенью, и цену прозрению после утраты малого дитя из-за материнской чёрствости. Франтишек Антонин Брабец удивительно тонко уловил атмосферу и суть баллад Карела Яромира Эрбена, частично переложенных поэтическим строем из старинных сказок, частично сочинённых им самим. Вместо двенадцати Брабец экранизировал лишь семь баллад-сказаний, но те, что не звучат, нашли отражение в киноязыке, деталях, живописующих нюансы и тончайшие грани происходящего – «он всё пред нею скок; да скок / она ж за ним, не чуя ног». Так, например, из не вошедшего в кинофильм, сказания «Голубок» в первом стихе использован мотив похорон матери без гроба, а белая птица, периодически появляющаяся в кадре, символизирует чистую душу, из «Вербы» – у мальчика-проводника историй в один момент появилась другая свирель – из кривой полой веточки, как наказывала безвременно погибшая матушка. Невозможная трагическая любовь утопленницы-девицы с водяным предваряется и сплетается зарисовкой о майском дереве и буйным опадением лепестков цветущей яблоньки, словно намекающей на неизбежность судьбы девицы. Обычно перед светлым праздником предшествует ночь разгула колдовских сил. Майское дерево – символ превосходства добра над злыми чарами. Но у него есть и другое значение. Май – месяц любви. И до сих пор можно встретить этот обычай: парни ночью тайком сажают майское дерево, украшенное лентами, под окном любимой. Чем выше дерево, тем сильнее любовь к девушке. Дерево стоит месяц перед окном, а затем его спиливают и родители девушки приглашают парня в гости. Здесь же вместо ленты девица теряет красный платок «от сердца» и он попадает в омут к водяному, утянувшему затем её к себе. А в конце истории этот же платок становится символом непоправимого несчастья. Из музыки, шорохов, отзвуков, смеха, света и цвета сотканы переходы от одного сюжета к другому: времена года – заснеженная яблоневым цветом весна, золочённая багрянцем кленовых листьев осень с покрытыми сусалью струями водопада, искрящимися в солнечных бликах, скупая скорбь первого снега и хруст сугробов под ногами во время святочных гаданий; оживающее или замирающее время суток – в таинственной зловещей густоте ночных сумерек или прозрачной бледности ночи-синевы с тенями на кладбищенской стене; жаркая полуденная зыбь ржаных полей – пограничное время, когда происходят полные неведомого смысла события, сменяющееся тусклым золотисто-зелёным сиянием комнаты, где покоится удушенное дитя, а на фарфоровой тарелке-часах словно прилипли стрелки, и колокол вторит бою часов, неустанно возвращая застывшее время туда, где царствует нечисть. Синяя зелень юбки медноволосой возлюбленной князя с серой синевой скал, куда ступает её нога, белое с красным, красное во тьме изменчивой воды, золото волос средь спелой ржи, посеребрённые косы спасённой невесты, что белее её платья, как нить, скрепляющая душу и тело – цвет, словно код, условие для постижения истинного значения происходящего. Просто удивительно воплощение рельефного эрбеновского пейзажа, сохранившее простоту и афористичность, сумев, как и поэт, сделать прекрасно-жуткую киносказку знаковой для славянской культуры. Но, выбрав мотивы фольклорных суеверий и борьбы с потусторонними силами, что отсылают нас к мистицизму Жуковского, Пушкина, Гоголя, постановщик не просто сочетает воедино не связанные между собой истории, как это было у Эрбена, а ещё и закольцовывает повествование так, что в какой-то момент начинаешь сомневаться, кто рассказчик: то ли режиссёр-оператор, то ли мальчик с отцом-чародеем, появляющиеся в нужное время в нужном месте, а то ли мудрая старуха, перед чьим взором разыгрались один за другим события старины глубокой, и ставшая у Брабица чем-то большим, чем сквозной персонаж заключительной новеллы фильма. Свирель уже почти не слышно за буффонадой маскарада теней, но мальчик продолжает вести за собой вереницу нашедших успокоение (а быть может упокоение) в Вечности, в дали, где разгульная вереница святочных масок исчезает в тускнеющей сепии. Там, где для них/за них уже прозвучало свыше: «Miserere nobis / Lacrimae meae panis / Dona nobis pacem / Meum cor contritum est*».

«Как мать скончалась и ее схоронили, сироты детки остались; каждое утро на ее могиле встречи с ней дожидались. И загрустила мать по своим детям; душа ее возвратилась, и на могиле мелколистым цветом выросла, расстелилась». Семь страшных сказок собраны в этом фильме. И все они созданы по сборнику романтических баллад чешского поэта Карела Яромира Эрбена «Букет из народных преданий» 1853 года издания. Название отсылает к народной сказке о цветке «Душа матери», который вырастает на могиле матери в утешение осиротевшим детям. Именно в фольклоре берёт истоки жанр ужасов. Герои страшных сказок чаще всего имеет сверхъестественную природу, но источник опасности - человеческие слабости: неосторожность, зависть, жадность, разрыв магической защиты народных традиций. И наказание за проступок будет сурово и неотвратимо. «А утром люди, идя в храм, остановились в страхе там: раскрытый гроб в могиле пуст, в часовне девушка без чувств, и на могильные кресты рубашек вздеты лоскуты». Кстати, из сказок Эрбена наиболее известна «Златовласка», экранизация которой в 1973 году получила культовый статус у впечатлительных советских девочек. Что до самого фильма «Букет», то, на мой вкус, он получился слишком… телевизионным. Таймлапсы, крупные планы, замедленные кадры, повторы, принесенная в жертву красоте натуральность – всё это мы видим в современных музыкальных клипах. Вот, эта самая клиповость и помешала мне адекватно воспринять работу режиссера Ф. А. Брабеца. А за родившееся желание прочесть баллады Эрбена – большое человеческое спасибо! 6 из 10