Франкенштейн

Гильермо дель Торо и монстры — это самая стабильная голливудская любовь, почти диагноз. Мексиканский сказочник годами вынашивал идею экранизировать «Франкенштейна», и мы ждали этого как второго пришествия готики. Казалось, всё сошлось идеально: безлимитный бюджет от Netflix, рейтинг, позволяющий показывать кишки без цензуры, и актерский состав, от которого бросает в жар. Но чуда не случилось. Дель Торо собрал своего голема из самых дорогих кусков плоти, зашил всё идеальными, хирургически точными швами, пустил ток… и получил красивого, но абсолютно безмозглого зомби. Я честно пытался полюбить этот фильм, но больше 6 из 10 он не заслуживает. И сейчас мы вскроем этот роскошный труп, чтобы понять, где именно сгнил сценарий. Давайте начнем с плюсов, за которые фильму хочется накинуть баллов прямо с порога. Визуально эта картина — абсолютное готическое порно. Если вы эстет, у которого при виде викторианской мрачности, туманов и пыльных колб начинает учащенно биться сердце, готовьте салфетки. Каждая деталь здесь кричит о бюджете: от скрипящих половиц до текстуры гниющей кожи на столе патологоанатома. Оператор Данте Лаустсен снимает так, словно его камера сама надышалась эфиром в лаборатории. Декорации пропитаны сыростью, трупным ядом и таким густым нуаром, что его можно резать скальпелем. Это зрелище услаждает глаз до неприличия, до грязного, животного восторга. В чисто визуальном плане это, пожалуй, лучшая экранизация Мэри Шелли за последние лет сто. Но в кино, увы, недостаточно просто красиво разложить потроха по столу. Персонажам нужно еще и открывать рот. Оскар Айзек в роли Виктора Франкенштейна выдает эталонного токсичного бога. Его Виктор — это не просто ученый-амбициозник, это закомплексованный, истеричный эгоманьяк, который безбожно насилует мозг всем окружающим, пока сам по локоть ковыряется в мертвечине. Айзек потеет, пучит глаза, орет на ассистентов и отыгрывает такой градус маниакально-депрессивного психоза, что за ним реально страшно наблюдать. Он жалок и велик одновременно. Это отличная работа, хотя местами актер так сильно рвет на себе рубашку, словно играет в шекспировском театре, а не в фильме для стриминга. А вот с Джейкобом Элорди в роли Монстра случился знатный конфуз. Видимо, в Голливуде решили, что даже собранное из кусков мертвых бродяг чудовище должно быть объектом влажных фантазий для зумеров. Его Создание — это не хтонический ужас, вселяющий леденящий трепет. Это двухметровый грустный эмо-бой, который смотрит в камеру щенячьими глазами и как бы спрашивает: «Почему этот жестокий мир меня отменил?». Элорди старается, пыхтит под слоями сложного грима, но Дель Торо так облизал своего любимого монстра, что тот стал до тошноты приторным. Где-то на фоне бегает Миа Гот, которая, кажется, уже родилась в корсете и с лицом женщины, готовой к нервному срыву. Она прекрасна, но мы видели это амплуа уже раз пять, — кто-нибудь, вытащите ее из девятнадцатого века! А Кристоф Вальц традиционно отыгрывает Кристофа Вальца: ходит в дорогом костюме, ядовито ухмыляется и получает за это свои миллионы. Спасибо, что зашли, ваш чек на столе. Так почему же я влепил этой роскошной солянке всего шесть баллов? Да потому что Дель Торо снова наступил на свои любимые грабли: он превратил сложный, мрачный философский триллер в слезоточивую мыльную оперу. Режиссер настолько фанатеет от маргиналов и чудовищ, что напрочь лишает историю серой морали. В фильме нет конфликта двух равных, измученных душ. Есть только мерзкий, эгоистичный Виктор и бедный-несчастный Монстр, которого глупые и злые людишки бьют палками. Дель Торо буквально берет кувалду и два с половиной часа вбивает зрителю в голову банальнейшую мысль: «Люди — вот настоящие чудовища!». Спасибо, кэп. Мы поняли это еще на «Форме воды». Зачем нужно было кастрировать первоисточник и превращать беспощадный хоррор в клуб обиженных мертвецов? Вместо леденящего душу саспенса нам скармливают сопли пузырями и философские диалоги уровня цитатников из интернета, только произнесенные на фоне потрясающих викторианских интерьеров. «Франкенштейн» 2025 года — это стерильный продукт. Он не кусается, не пугает и не заставляет ерзать в кресле от ужаса. Это дорогой, грандиозный, невероятно красивый пшик, который боится запачкать руки в настоящей психологической грязи. Если вы хотите полюбоваться на великолепный дизайн, костюмы и истерику Оскара Айзека — смело нажимайте на Play. Но будьте готовы к тому, что после просмотра от этого красивого трупа не останется ничего, кроме запаха нафталина и легкого разочарования. 6 из 10 Рубильник можно опускать.

Невозможно удержаться от заголовка, уж больно момент мемный. В дальнейшем, однако, лента убеждает, что выше ироничных, пренебрежительных сужений. Что тут сразу бросается в глаза: некая театральность (в хорошем смысле) фрагментов, пьесовые мизансцены. Гильермо, сдержанно и деликатно, т.е. серьёзно и уважительно отнёсшийся к материалу, являет не просто стилизацию, но нечто настоящее, вдумчивое, свой авторский взгляд. Удачный кастинг способствует: все на своих местах. В атмосфере величественной готики наличие замечательной, по-хорошему странной актрисы с фамилией Гот, звёздочки нашей полюбившейся, как будто само собой напрашивалось. Играет женственно, с чувством и нежностью. Ощущение, в частности, что божественное провидение передавало роль (якобы) Чудовища от одного другому, чтобы в конечном итоге она досталась самому достойному — Джейкобу Элорди великолепному. Франкенштейновщина — тема более вариативная, пространство для фантазии, нежели изъезженная, опошленная про вампиров или зомби. И дель Торо воспользовался. В далёком 1992-м году режиссёр уже имел недооценённый массами, по мне же, положительный опыт художеств подобного в «Хронос». Располагает, что, приступая к «Франкенштейну», он сразу заявил о нежелании работать с цифровыми технологиями и искусственным интеллектом, т. к. предпочитает осязаемые результаты человеческого труда, во многом и потому жизнь вдохнув. От элементов боевика, через хирургию и физику, простое (ну, ладно, не совсем простое) любопытство безответственного учёного (женщина и не только она справедливо называют именно Виктора чудовищем), который не подумал заранее, что поделать с плодом своего труда, через очищающее, облагораживающее страдание, борьбу с обстоятельствами и, главное, с собой (всё, непременно надо отметить, в роскошных одеяниях и декорациях чопорного Средневековья) мексиканец сотоварищи ведёт к глобальной экзистенции, к тонкому, изяществу, красоте, т.е. высокому и вечному, божественному началу в создании из плоти и крови. Что, ещё и в унисон минувшему Дню поэзии, неотъемлемой частью которой автору строк посчастливилось стать, так и охарактеризуем. Поэзия. Коротко и ёмко. На обложке культовой игры «Planescape: Torment» 1999 года (годы хитов, словно человечество впахивало как в последний раз перед ожидаемым концом света) изображен главный герой — Безымянный (The Nameless One). Его облик — это стилизованный образ бессмертного существа, покрытого шрамами и татуировками, отражающий бесчисленные смерти и воскрешения персонажа, а также мрачную атмосферу игры. Так вот, во время просмотра Безымянный очень вспоминается. А в совсем уж эстетической сцене пребывания Безымянного, т.е. Создания на заснеженных руинах обугленного замка звучит лирическая мелодия, очень напоминающая саундтрек фракции Башня из так называемых Третьих Героев. Композитор Деспла, мэтр цеха, не испортил. Ближе к концу Создание произносит: «Одиночество стало только сильнее. Ибо для каждого человека найдётся лишь одно лекарство от боли. Смерть». Вспоминается документалка «Интервью Чарльза Буковски» Шрёдера, состоящая из 52-х частей, каждая именуются «номер». И в №13 Буковски, зачитав своё стихотворение «Трагедия листьев», снимает очки и говорит: «...И невозможно сбежать. Ни от чего. Ты завсегда сгоришь. Нет ничего приятного, лёгкого. Нигде. Ты будешь гореть до самой могилы. Сколько бы ты ни знал, что бы ты ни чувствовал, ты будешь сожжён, сожжён, сожжён, сожжён. До последнего твоего вздоха. (...) Вечно всё горит, изничтожая тебя. Вся вселенная. Женщины, мужчины, друзья. Всё. Обрывки и слёзы. Обрывки и слёзы». Нечего добавить. Бартон Финк в самом любимом одноимённом фильме братьев Коэн в конце обрадован: «Чарли. Чарли вернулся». Гильермо. Гильермо вернулся. С прекрасной визуальной притчей, метафизической одой красоте. Вернулся после серии невнятных работ (относительно монументальных прежних), за одну из которых аж Оскар отхватил. Да, изначальный недостаток во вторичности демонстрации классической фабулы: основные моменты гуляют не только от вариантов источника, но и в сторонних лентах, что априори не для высшей оценки. Но можно ли лучше в этих обстоятельствах? Да вряд ли. Приступая к просмотру со скепсисом, выходишь с просветлевшим лицом, благостный. На фоне повсеместной экспансии цинизма: постчувства, посткрасоты, поствсего, когда идеалы чистоты, как мнимая слабость, насмешливо оплёваны, это необходимо. 8 из 10