Туринская лошадь

Я слышал про кино Бела Тарра много раз. И то, что я слышал, меня манило и точно так же оттягивало тот момент, когда я найду время-силы-желание что-то посмотреть. Большой художник умер. Разве это не лучший повод ознакомиться с его творчеством? «Туринская лошадь» - последний фильм мастера. С него я и начал. Фридрих Ницше сошёл с ума после того, как увидел, что извозчик хлещет лошадь на площади в Турине. Великий мыслитель ушёл в небытие разума, продолжая жить ещё 11 лет под присмотром своей матери и сестры. Как известно, его последними словами были: «Мама, как же я был глуп». Бела Тарр снимает кино об этой лошади. Ведь что с ней стало, мы не знаем. На самом деле, это кино о феномене. Эффекте. Я бы его так и назвал: эффект «туринской лошади». Это момент, тот миг, тот жест, взгляд, то слово, та сцена, когда человек понимает, осознаёт, прозревает, столбенеет. Всё тщетно. Всё тщетно и бессмысленно, всё, что ты думал, с чем ты боролся, за что ты сражался, что ты любил, чего ты желал, что тебе дорого, что тебе важно и ценно - это всё пустяк. Это всё уйдёт во тьму, сгинет, сгниёт. Жизнь, жизнь большинства, а скорее даже всех людей, независимо от их статуса, уровня богатства, возраста, количества прочитанных книг и просмотренных фильмов, по большей части лишь череда-череда-череда копошений и мелких роений, состоящая из одеваний одежды, ухода за телом, бытовой рутины, поглощения пищи, передвижения от дома и обратно. День за днём, год за годом. Человек придумывает бога, любовь, мораль, нацию, государство, рынок, пытается запечатлеть великие истории всеми доступными ему средствами, разрабатывает концепции и теории, стремится в космос, но что это всё такое? Что это, если не разбавление, растормаживание всё той же чёрно-бело-серой рутины существования. Что это, если не дикие оправдания нашего зачем-то столь развитого разума, который просто стремится сохранить и продлить своё существование. Это всё иллюзии. Это всё задние миры, как сказал бы Ницше. Это всё обёртка для маскировки банальной пошлой низменной норы, в которой мы, как вид, продолжаем копаться уже сотни тысяч лет. Это гламур, гримуар, идеал, тени на сводах пещеры, в материальных катакомбах которой заперт Человек. И вот что понимает Ницше. То, что понял раньше него на несколько тысяч лет Гаутама Будда. Есть только страдание. Вот она единственная истина, которая не является интерпретацией факта. Потому что боль ни с чем не спутаешь. Потому что боль - это чувство, которое знакомо каждому. Потому что пока тебе больно - ты жив. И ни одна высокая, прекрасная, благородная идея не сможет облегчить страдание, которое получает лошадь, живое существо, когда на её шею опускается плеть. Из раза в раз. Другая истина, что выход есть. И это Нирвана. Думаю, именно туда ушёл Ницше. Там его мятущийся, жаркий, горящий ум нашёл пускай не гармонию, но покой. Фильм заканчивается темнотой. Всклокоченный старик и его дочь сидят за столом, грызя недоваренную картошку. Мир погружается в бездну и замолкает. Для кого-то это пугающий конец света, а для кого-то единственно возможный финал творческого пути. Ведь разве не этими великолепными словами заканчивается «Логико-философский трактат» Витгенштейна: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». Так замолчал и Бела Тарр ещё 15 лет назад.

Когда включил фильм, ощутил, как сразу напрягся, черно-белая картина, почти статичная камера, никакого намека на динамику, шум, музыку, диалоги. Только звук шагов, скрип двери, монотонное дыхание. Это было вызовом. Вызовом моему желанию всё контролировать. Я понял, здесь нет места контролю. Уже через пару минут понял, что «Туринская лошадь» не тот фильм, что слушается приказов. Каждый кадр длится по минуте, две, пять не фиксировал, считал по секундомеру. Хочешь контролировать? Забудь. Начал раздражаться. Что-то начинает глючить во мне: я парень, который привык все держать под рукой, людей, эмоции, имидж и вдруг ты попадаешь сюда, где двор бескрайнее серое пространство, пустое. Где места мало, как будто ты вселяешься в застывшую клетку. Я смотрел, как лошадь стоит привязанной, хозяин кругами ходит вокруг неё и ловил себя на той мысли, что каждый шаг это зона риска, зона беспокойства. И это дурно, но захватывающе. Свой дом, своё имя, свои правила. Но в фильме хозяин держит лошадь, а лошадь держит хозяина. Забота, но в узде. Это вызывает у меня азарт хочется повернуть события, вырвать контроль. Но с каждым аккордом визуального минимализма я сдавливаться ложусь под эту атмосферу. Дом не защитник. А внутренняя тревога растёт. Кажется, хотя бы лошадь может отказаться, упереться, а человек нет. Мне становится не по себе, такой пейзаж настолько чужой моему стремлению управлять. Я ощутил, как она же провоцирует подавить во мне контролирующего себя. Это зловеще и супер интересно. Контролировать значит решать, строить, мыслить. И фильм говорит тебе «Одиночество, твоё наказание, твоё оружие, источник тревоги». Домуа (герой — его имя?) становится всё более понимающим, что одиночество давит, давит, давит. И его поверхность — словно камера фиксирует распад смыслов. Я тех, кто стремится быть лидером, подчинить обстоятельства себе, вести других и это одиночество показалось мне персональным вызовом, когда никто не смотрит, как ведешь себя? И фильм тихо спрашивает «Способен ли ты жить без одобрения, контроля, яркого имиджа?» Удушливо, но честно. Нет взрывов, нет громких сцен только щелчки запирание дверей, скрип посуды, хлопающая дверь. И в этой тишине твоя тревожность растёт как тень что-то произойдёт, но фильм ненавязчиво тянет тебя на это завтра. Когда входят в дом на ночь, когда едят последнюю тарелку супа, ощущаешь предупреждение «Смотри, парень, там ничего нет. И всё, что есть, рвётся из рук». Я начал интенсивнее дышать, сжимать плечи. Это не кино это эксперимент. И ты испытуемый. И контроль? Я уже не знаю, где он. Ритуальная еда, карточные фокусы, скрип речей и всё это на сером фоне. Я, парень, который любит спорт, активность, общение сидел и чувствовал, как плотность пространства давит. Глядя, как герой с трудом ест, ходит, связывает дрова я проживал их тяжесть. Хотел вмешаться, помочь и вспыхивал страх, а вдруг ты не сможешь. Это фильм, где ничто не меняется и это меня убивает. И я ощутил: контроль тут иллюзия. Надо смиряться, или выйти из системы, которая тебя утопит. Лошадь мощное животное, но здесь запутавшееся, привязанное. Хотел двигаться и снова цепи. Я вспомнил собственные чувства, моменты, когда жаждал вырваться, добиться признания, доказать ситуации, выжать из себя максимум, но что, если это бесполезно? Лошадь пыталась тянуть за уздечки, но потом сдавала, опускалась. Я упрекнул сам себя «А если часть тебя — вот такая?». И фильм заговорил не словами, а биением копыт и скрипом верёвки. Контролировать значит быть готовым к хаосу. Но здесь нет порядка. Хаоса столько, что даже страх кажется привычным. Я ловил на себе впечатление: страх — это единственное, что держит тебя за руку. И в этой тишине я почувствовал вкус тревожности. Она есть с каждым вдохом. Не знаю, как это объяснить, я — уверен в себе, но невидимый экран фильма подвесил меня на нитке. И я безрезультатно пытаюсь искать опору. Это знакомо тем, кто озабочен имиджем — оно рушится в тишине, попадаешь в тупик. А меня накрыло. Я не словоохотлив, но фильм вышел за пределы языков. Просто ты, герой, лошадь, дом. Но ты считываешь больше. Там за кадром катастрофа, которую никто не говорит вслух. Я чувствую, кино настолько сильная, что не поддаётся описанию. И это изумляет меня. Я, парень с потребностью лидировать, устоял? Или дрогнул? Здесь отражены и сила, и жажда контроля, и запертость. И когда герой выбрасывает всё на улицу, подходит к зерго — всё, камень падает с груди. Фильм оставил осадок. Но такой, что хочется сказать громко, но боишься, оно будет нечеловечным. Там нет хеппи-энда, только животный выдох в финале. «Туринская лошадь» не кино, это вызов, ты либо заглушишь в себе потребность командовать, доминировать, структурировать — либо утонешь, утонув в собственном споре за контроль. Я человек, который всегда держал нити в руках, но фильм вырвал у меня их, и заставил ощутить то, что кажется слабостью это не падение, а шанс понять, сколько лишнего. После просмотра я остался с внутренней дрожью, желанием плакать и сжать кулаки одновременно. Это — знак, что кино меня тронуло. И я готов продолжать искать, управлять, но уже с новой меркой там, где не можешь контролировать.