Голод

Я сильно поменял свое отношения к фильму к концу фильма. Очень сильно. Поэтому все-таки ставлю высокую оценку, конечно же. Фильм очень специфический. И не потому что прям ух какой классный, а из-за того что очень драматический. Он заслуживает такую высокую оценку. Нельзя сказать что он увлекателен и завлекателен. Нет, он совсем другой. Там вообще очень мало диалогов и сам фильм как бы даже разбит на несколько частей. И даже первые 50 минут вообще нужно просто перетерпеть так как не очень понятно что происходит. Мало того что непонятно что еще и то что происходит вызывает не самые приятные ощущения. Сцены как бы так помягче сказать - отвратительные. Это если мягко. Остальное можно додумать. Любителям пожевать попкорн вообще не рекомендую даже садиться за просмотр. А дальше начинается вот то самое, что меняет отношение к фильму. Это уже для самых выдержанных. И начинается с диалога со священником. Шикарным диалогом! Потом финал. Ну и заключительная часть: небольшой рассказ о том что это были за события и к чем они привели. А сам фильм - это борьба человека ценой своей жизни за права на свободу. И не только свободу свою, а и целых поколений после. P.S. Сцена от которой мурашки шли по коже - это финал фильма, когда под долгие звуки шаркающей швабры, которой смывают нечистоты заключенных в камерах, идет монолог Маргарет Тэтчер и ее точка зрения на все эти события. Более яркого образа для все этих событий даже придумать сложно. 8 из 10

Пока тюремный надзиратель в очередной раз медленно погружает руки в холодную воду в надежде облегчить боль в костяшках пальцев, разбитых до крови о слишком твёрдый череп очередного упёртого заключённого, категорически отказывающегося стричься и мыться, остальные заключённые, с упорством, достойным лучшего применения, размазывают собственное дерьмо по стенам крошечной камеры и курят самокрутки из Библии. Ведь это война, на которой хороши все средства. Так что пусть тюремщик устроит себе короткий перекур и, стоя у ярко-белой стены, словно перед расстрелом, будет рассеянно смотреть сквозь завесу серебристых снежинок, отделяющую его спокойное и почти безмятежное сиюминутное настоящее от скорого непреодолимого будущего, в котором место только вони тёмно-коричневой мочи, морем разливающейся по коридору, хрусту ломающихся костей и глухим ударам резиновой дубинки о хрупкие тела. Битва ещё не закончилась, и пусть зарастание грязью и делёжка койки с опарышами не дали своих результатов, у борцов за… свободу, кажется? остался ещё один беспроигрышный аргумент. Смерть за идею, что может быть желаннее для революционера. Тем более, смерть мученическая, когда бренное вместилище души тает с каждым днём, покрывается язвами, пока однажды не остановится взгляд, и не прокатится из глаза последняя слеза в память о той жизни, которую несчастному так и не суждено прожить. Стив Маккуин в детстве был так впечатлён историей о голодной забастовке заключённых из Ирландской республиканской армии, что решил посвятить свой первый полнометражный фильм именно этой теме. Однако, несмотря на сосредоточенность режиссёра на источнике своего вдохновения, в самой ленте о сути конфликта не будет сказано практически ничего. Фоновый монолог, начитанный женским голосом, который по умолчанию принадлежит Маргарет Тэтчер, предоставит факт непримиримого противостояния ирландцев и британского правительства. Длинная проникновенная тирада главного героя, лидера голодовки Бобби Сэндса прольёт свет на желание отдельно взятого заключённого обрести вожделенную свободу. Но сам фильм, начавшись и оборвавшись буквально на полуслове, представляет собой скорее почти документальную хронику нелёгкого противостояния тюремщиков и заключённых, чем авторское высказывание о конкретном политическом событии. Поначалу ещё пытаясь вести диалог со зрителем, ближе к середине ленты Маккуин будто обрывает сам себя и прекращает использование ставших потом любимыми приёмов, концентрируясь исключительно на воинствующе эстетской форме повествования, считая его содержание, возможно, слишком личным, чтобы транслировать широкой общественности. В результате возникшее было после первой пары десятков минут хронометража ощущение собственной извращённости и явной склонности к вуайеризму с каждой минутой только крепнет, пока камера лениво скользит по измазанным стенам и мутным потокам, изредко останавливаясь на особенностях передачи запрещённой аппаратуры из вагины в ширинку и смакуя подробности обыскивания заключённых с заглядыванием в рот и в анус. Да, не стоит заглядывать в чужой дневник и пытаться понять смысл сокращений, пометок и аббревиатур, автор вряд ли будет этому рад. Ассоциации с дневником укрепляет и режиссёрское акцентирование внимания на большом количестве вроде бы малозначимых деталей, отчаянно не желающих складываться в общую законченную картину. Прошлое Маккуина как художника слишком даёт о себе знать, и здесь он больше похож не на режиссёра, но на фотографа, отчего-то возжелавшего снабдить некоторые удачные кадры видеопояснением. До чётко выверенной структуры «Стыда» оставалось ещё три года, а в «Голоде» просто много хороших, действительно красивых эпизодов, моментов, сцен, от которых режиссёр, питая явную любовь к своему детищу, просто не смог отказаться. Поэтому зритель не раз почувствует себя откровенным тупицей, который без многократных нудных повторений просто не в силах осмыслить увиденное, пока будет наблюдать эти окровавленные костяшки пальцев крупным планом в разных ракурсах снова, снова, и снова, и ещё раз, до тех пор, пока вода в раковине не окрасится в нужный цвет, приятный глазу режиссёра. Красиво? Безусловно. Так ли необходимо? Спорный вопрос. Слишком спорный. И появление на экране Бобби Сэндса где-то во второй половине фильма вряд ли сможет дать ответ на всё возникающие вопросы. Маккуин уверен в лживости изречённой мысли, дав высказаться своему герою лишь единожды, а потом обрекая его на молчание, не заботясь даже о том, чтобы лишний раз посмотреть тому в глаза. Страдальца видно за версту, поэтому кровоточащих ран, кровавой рвоты и трещинок – на потолке и на губах – вполне достаточно для постижения всей глубины концептуальности режиссёрской мысли. Слишком личный для автора, слишком нарциссичный по форме, слишком агрессивно натуралистичный, «Голод» был просто обречён на успех. Ведь это ли не режиссёрская удача, когда цвет глаз главного героя идеально сочетается с цветом больничных стен, кровавая струйка изо рта расположена на лице так точно, что одновременно напоминает и ироническую усмешку, и гримасу боли, ассоциируясь с трагикомической театральной маской, а камера ловко ловит блик на хрустально чистой слезе, выкатившейся из уголка глаза. И неважно, что пустота в этих глазах удачно монтируется с холодностью и бесполезностью рисуемого полотна. Ведь красота спасёт мир. Всегда спасала. И правильного применения этого знания иногда вполне достаточно, чтобы снимать кино.