Деревня проклятых

Первая экранизация романа Джона Уиндема занимает особую позицию в рамках психологических и нагнетающих ужасов. Да, 1960 год порадовал поклонников саспенса Альфред Хичкок своим «Психо», но и «Деревню проклятых» не стоит списывать со счетов. Мрачная, завораживающая, интригующая картина берёт начало в бессознательном городке Мидвич, когда внезапно все люди в границах населённого пункта впали в каталепсию. Согласитесь, такое начало имеет под собой множество теорий, но неопределённость, страх вызывают у зрителя только одно желание – узнать причину. Картина великолепно проводит опыты с территориальными границами, чтобы показать радиус действия. Вот только действия чего? Эта загадка проносится лейтмотивом через весь сюжет, демонстрируя спустя какое-то время пробуждение (не такое драматическое, как с Робертом Де Ниро), оставляющее многие вопросы без ответов. Особенности женского организма, конечно, могут синхронизироваться, но чтобы так, как в Мидвиче, никогда. Дело пахнет фантастической припиской, но она подаётся таким образом, будто перед нами эпидемия, накрывшая город. Следующая загадка города заключается в детях, к которым нас стремительно подводил сюжет. Режиссёр Вульф Рилла ещё до основной завязки готовил зрителя к чему-то неожиданному (хоть постер нам уже всё рассказал), но под психологическим напряжением и ожиданием того самого явления, мы можем увидеть тайные знаки, предупреждающие знамения. Поведения собаки в доме ученого Гордона, поведение детей, иная синхронизация. Когда мы видим опасения взрослых, то не без повода задумываемся, что могло насторожить их. Поначалу зрителю даже не показывают детей, а только описанием готовят зрителя к чему-то страшному, чтобы уже в следующем кадре поставить на первый план младенца. Вот тот уровень напряжения: строгое и развитое не по годам личико омрачает злым роком весь город. Это «Дети кукурузы»? Это «Омен»? Это сверхъестественное влияние на всех окружающих. Фильм выделяет схожесть, поведение, чтобы уже через флэшфорвард показать подросших детей, образующих свою отдельную секту. Актёр Мартин Стефенс, исполнивший роль главного ребёнка Дэвида среди всех особенных, выделяется острыми чертами лица и прекрасной мимикой. Смотря на этого ребёнка, хочется поскорее от него уйти, и под каким-либо углом на него не посмотри, всё время будет казаться, что мальчик смотрит прямо на тебя. Для большей угрозы нам показывают влияние детей, их силу, их возможности, чтобы сопоставить взрослых, подверженных влиянию. Это особая сила, которая сложно доказывается, когда ты себя не контролируешь, и когда ответчиками в суде выступает группа детей, поэтому и этот контраст с детским возрастом придаёт картине больше тайн. Согласитесь, если бы перед нами были взрослые люди, то это уже не так бы цепляло в кадре, а тут именно дети. В итоге лента демонстрирует развитие подобной аномалии, не только в США, но и по всему земному шару. Зритель, как и военные, понимает, к чему всё идёт, ведь дети обладают телепатией и телекинезом (юные Чарльзы Ксавьеры, только пока ещё на ногах), поэтому страх перед ними оправдан. Ты не знаешь, чего ожидать и какие будут последствия. Но, к сожалению, только мы подкрадываемся к возможным методам борьбы, как наступает кульминация. Да, это было предсказуемо, но слишком быстро. Хотелось оттянуть этот момент, чтобы больше погрузиться в саспенс детей. Лента выполняет свою задачу, делая из юных лиц опасных монстров, чтобы зритель чувствовал себя неловко, боязно, ведь перед ним не маньяк-психопат с ножом (он был в мотеле Бейтсов), а невинные и добрые маленькие человечки. Что же, картина произвела тот эффект, на который рассчитывал режиссёр – она смогла неожиданно испугать с непредвиденной стороны.

Прах Адольфа Гитлера до сих пор витает в атмосфере. У каждого из нас в легких есть частичка Гитлера.(Спайдер Иерусалим) Скрытые посылы фильма в наше время воспринимаются куда более остро, нежели 60 лет назад. Безвременье, в которое впадает деревня во время зарождения искусственного плода, и их первое появление в кадре – самое страшное. что есть в фильме. Картина Рилла наполнена острыми социальными вопросами в т. ч. и принятия чужих детей. Я глубоко убежден, что без людей жизнь на Земле была бы куда краше, и то самое безвременье, когда нет людской суеты, – лучшее что могло случиться с матушкой Землей. Даже эти дети-арийцы, рождаясь на свет, плачут по воле судьбы, о которой они не просили, им суждено оказаться на белом свете в угоду вселенской прихоти. На примере маленькой деревушки Мидуэй мы видим эксперимент над двумя социумами: взрослых и детей. Целая группа ученных и военных сидит за столом, теряясь в догадках об их происхождении, доводя теории о неких лунных импульсах. Только бравому учителю приходит на ум полагаться на свой разум. Сейчас, когда моральные устои общества и нравственности сведены к нулю, вызывают восхищение беспокойство учителя и его упорство доказать всем, что и такие дети имеют право на жизнь. Волна новой формы жизни захлестнула не только Соединенные Штаты, но также досталось и советской России и даже Австралии. Загадки зарождения жизни и неизведанного пугают больше всего: что было первым – курица или яйцо, мужчина или женщина? Современную цивилизацию легко довести до Средневековья и вот уже целая толпа, взявшись за вилы и факелы, идет штурмовать неизведанное, разрушить непонятое, объединяя этим глубинные народы России и Америки. Но советский самосуд на Урале куда более жесток, нежели героический поступок американского учителя. На протяжении всего фильма я вспоминал сцену из триеровской «Нимфоманки»: когда ребенок выходит из утробы матери, он предстает в образе дьявола, но в этом и кроется вся природа человечества. Вселенский эксперимент удался, выставив людей подопытными карликами. Никакой исключительности детей не существует хотя бы лишь потому, что они имеют плохое качество – расти, лишь изредка становясь исключениями.