Аустерлиц

ПРОСТОТА. За 94 минуты ни одного слова закадрового текста. Речь в фильме - только обрывки фраз экскурсоводов или реплики экскурсантов. Кадров на полуторачасовую картину- минимум, каждый кадр длится до безумия долго - так, чтобы взгляд успел рассмотреть все мельчайшие подробности: дерево, стекло, бетон, асфальт, безжалостное солнце, солнечный зайчик на дорожке, тень от чахлых кустов. Композиции фронтальны. Камера неподвижна. Смотрите, подглядывайте. Подглядывайте за подглядывающими- ведь герои тоже смотрят- они в музее. Герои не знают, что их снимают. Вернее, они думают, что камера у них в руках. Многие с фотоаппаратами, айфонами, селфи - палками. ГЕРОИ. Они разные: старушки и груднички, влюбленные парочки и студенческие группы. Камера бесстрастно, но точно фиксирует общее: все они очень благополучные. У них удобная обувь, одежда, эргономичные рюкзаки, легкие зонты, модные очки, современные фотоаппараты и айфоны. Благополучная Европа, обеспечив быт, отправилась за духом - в музей. И этот музей - бывший концлагерь. КОНЦЛАГЕРЬ. Музей-концлагерь в фильме не один. Что-то снято в Освенциме, что-то в Дахау. Музей - это место великих страданий предков тех самых европейцев, что сегодня на следы этих страданий пришли посмотреть. Сами подробности музеефицированного лагерного быта зрителям фильма увидеть почти не дано: так, что-то на фоне. Из обрывков экскурсий узнаем какие-то крохи о том, где узники спали, из чего состоял их скудный рацион, где пытали, где расстреливали. Экскурсоводы эти речи произносят каждый день, много лет подряд. Можно ли их упрекнуть в том, что эмоциональность уже на нуле? Впрочем, есть и новаторы. По всем правилам современного стиля общения «прогрессивные» дают свою трактовку событий Великой Войны, ставя под сомнение, что такое массовое кровавое помешательство в принципе возможно и, что официальная версия сильно трагедизирована. Толерантность форева. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ. В этом внешне безакцентном фильме эмоциональная кода приходится на два эпизода, в которых посетители музея делают селфи сначала на месте пыток, а затем на месте расстрела узников. Это снято из-за спин селфи-героев. Нам так и не дано будет узнать выражение их глаз и лиц. Улыбались ли они, изображая обреченную жертву у стены, или делали страдальческую гримасу, приняв позу узника на дыбе. И это - ценнейшее качество режиссера. Лозница точно не прокурор. Правда, возможно и не адвокат, но шанс на то, что фото « я на фоне расстрельной стены» может оказаться и не таким квазициничным, он дает. Маленький… МОРАЛЬ НОМЕР ОДИН. Да, селфи на фон смерти - это шок. Но когда селфи на фоне ДТП со смертельным исходом - привычное дело, когда люди фотографируются на фоне потопов, пожаров, землетрясений, когда юные девочки со смаком перед камерой издеваются над подругой и с удовольствием выкладывают это в сеть, чего говорить о фото на фоне смерти 80-летней давности. Это по нынешним меркам почти гуманизм. МОРАЛЬ НОМЕР ДВА. ЭМПАТИЯ. Лозница дает своему зрителю несметное количество времени, чтобы разглядеть каждое лицо в кадре. Их много. Но и времени навалом. Да, в лицах что-то не видно страдания и боли. Слава Богу, не все европейские семьи затронула война. Сексапильные майки и легкомысленные шорты тоже в укор посетителям не поставишь: что же им, непременно в черном костюме сюда отправляться, да еще в жару? Ладно, нет боли. Но что есть? И тут Лозница продавливает свою основную мысль - НИЧЕГО НЕТ.. ВСЕ посетители, обходя бараки, лагерные столовые, больницы, туалеты, ждут КОГДА ЭТО ВСЕ КОНЧИТСЯ. Жарко и пить хочется, и ребенок хнычет, и до перекуса еще далеко- это в кадре. За кадром обрывки речей о том, как голодали, выживали, пытались бежать, восстать, выжить предки нынешних посетителей. Наверное, мученики той войны сейчас на Небесах счастливы- их страданиями куплено вот это благополучное равнодушие. Но Лозница ведет и дальше: в своих страданиях и муках они и ТОГДА были счастливее нынешних европейцев. Они страдали, но жили. Нынешние просто не живут. Эмоции, страсти, жажда жизни - все ушло. Осталось новомодное слово - эмпатия. Сострадание - это полуголодным, изможденным, больным заботится о любимом, о ребенке, о родителях. Эмпатия - это приехать на пару часов в бывший концлагерь, отметившись «и я там был, и я сострадаю». ФИЛОСОФСКИЙ ФИЛЬМ О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ. Чем ближе к финалу, тем больше понимаешь: это фильм не столько о лагерях, памяти и современном обществе. А о чем же тогда? Кадр первый: ветви деревьев скрывают какой-то дальний свет, там что-то есть. Что? - не видно. Кадр второй: причудливые садовые дорожки сходятся и расходятся, по ним неспешной походкой проходят туда- сюда разные люди. Кадр третий: огромная толпа устремляется к узким воротам, на которых написана фраза «Арбайт махт фрай». Далее будет полуторачасовая прогулка по территории лагеря. Кадр финальный: сразу от рва с трупами эта же огромная толпа вновь устремляется к тем же воротам, только с другой стороны. Лозница на четвертом уровне своего конструкта создал притчу о жизни современного человека. Вот так же неосознанно из небытия устремиться к свету, протиснуться сквозь узкие врата с девизом про « работу и свободу», пройти весь свой земной путь с полным равнодушием, завершить его у рва или в крематории и так же устремиться к тем же воротам в Небытие. АУСТЕРЛИЦ. Названием Лозница сразу делит своих зрителей на посвященных и нет. Совсем чистые в плане знаний люди думают, что это концлагерь так называется. В реальности в городе Славков у Брна (как называется Аустерлиц сейчас) никакого концлагеря не было. Первый класс посвященных трактует название, как аллегорию на Аустерлицкое сражение, в котором армия Наполеона взяла верх над войсками антинаполеоновской коалиции. Элитный класс может оперировать отсылом к роману Винфрида Зебальда «Аустерлиц». Аустерлиц там - не город, а фамилия главного героя. Фабульно книга Зебальда и фильм Лозницы пересечение имеют – война и концлагерь глазами нашего современника. Герой романа Жак Аустерлиц пытается почувствовать весь ужас молодости его родителей и не может понять до конца. Кровь предков так и не заговорила. Ход расследования занимает больше, чем ужасные обстоятельства жизни родителей - от которых в памяти остались лишь бледные тени и пара фотографий. В стилевом смысле своей подчеркнутой бесстрастностью, отсутствием акцентов, подсказок, возможностью многочисленных трактовок фильм и роман похожи. Они ведь о современном человеке, о мире его души, о том, как время лечит боль, но калечит память, о том, что больше нет эмоций и страстей. О том, как эмпатия победила сострадание.

Когда режиссёр Сергей Лозница перестаёт снимать свои игровые картины, которые, мягко говоря, оставляют после себя чувство тотального недоумения, и вновь возвращается к документальному кино, происходит чудесная метаморфоза – перед нами возникает выдающийся художник, гуманист и глубокий философ. В 2016 году на Венецианском фестивале состоялась премьера его фильма «Аустерлиц», название которого отсылает к главному герою одноимённого романа Винфрида Георга Зебальда. Картина представляет собой чёрно-белую хронику, снятую на территории бывших концентрационных лагерей фашистов, которые в наши дни превратились в музейные комплексы. В центре внимания режиссёра, однако, находятся не сами музеи, а его посетители. Перед нами концептуальная работа, состоящая из череды длинных (около пяти минут каждый) кадров, в которых не происходит ничего, кроме присутствия снующего из одного края кадра в другой огромного количества людей. Является ли такой формализм Лозницы излишне радикальным? Можно ли происходящее на экране назвать кинематографом? Эти вопросы, пожалуй, стоит оставить открытыми. Но бесспорным является то, что этот подход максимально погружает зрителя в своё кинопространство, одновременно оставляя его наедине с самим собой и своими мыслями. Документалистика Лозницы имеет потрясающее свойство быть в высшей степени демократичной и свободной. Любой другой режиссёр начал бы использовать здесь закадровый текст, начал бы что-то пояснять, о чём-то рассказывать. Лознице это абсолютно не нужно. В какой-то момент может показаться, что этот фильм вообще не имеет автора. Но это не так. Именно автор позволил нам оказаться именно в это время и именно в этом месте. На экране мы видим не более того, что он позволил нам увидеть. А вот всё остальное остаётся за нами. Тактично ли приходить на территорию бывших лагерей в шортах, кепках и футболках? Тактично ли есть и пить в подобных местах? Тактично ли делать там селфи с беспечной улыбкой на лице? Да и вообще, стоит ли делать публичными места, на территории которых было совершенно такое умопомрачительное количество зверских убийств? На эти и другие вопросы зрителям предстоит дать свой ответ. А затем наиболее вдумчивому из них предстоит ответить на самый мрачный и одновременно самый главный вопрос, который мучит не одно поколение людей – каков же всё-таки срок человеческой скорби? 8 из 10