Истерзанные сердца

Отходя от традиций новой румынской волны показывать современность и позднюю эпоху при Чаушеску, Жуде во втором фильме подряд обращается к прошлому своей страны, всё больше вставая на путь режиссёра-документалиста. «Истерзанные сердца» основаны на автобиографических произведениях Макса Блехера, румынского поэта и прозаика еврейского происхождения, который с 18 лет был прикован к постели из-за костного туберкулеза и проходил лечение в санаториях Европы в 1930-е. Альтер-эго Блехера, 20-летний юноша Эмануэль, полон романтизма и амбиций. Вынужденный носить гипс, покрывающий весь торс, он попадает в маленький мир прибрежного санатория со всеми ужасами медицины первой половины прошлого века и пациентами, представляющими коллективный портрет общества на пороге новой войны. Парализованное и постепенно ухудшающееся физическое состояние главного героя можно воспринимать как метафору бессилия перед надвигающейся катастрофой. При этом его начинает преследовать ощущение бессмысленности жизни, проникающее в мысли вместе с холодным завывающим ветром из окон палаты и уходом очередного друга. Это подчеркивается титрами с особенно пессимистичными цитатами из работ Блехера, вроде этой: 'Жизнь человека для червей ничем не отличается от его тела; он кончает в зловонии со всеми прекрасными вещами в его жизни.' От совсем уж мрачного настроения фильм спасает присущая Жуде трагикомичность. В самом санатории жизнь кипит: в палатах разворачиваются оживленные интеллектуальные и политические дискуссии. Гипс и костыли не мешают пациентам выбираться на прогулки вдоль моря, устраивать пьяные вечеринки, заниматься сексом (что заканчивается зачастую курьезно). На очередном осмотре неизменно ободряющий доктор скажет дежурное «всё пройдет», и Эмануэль будет держаться за надежду избавиться от гипса, а заодно жениться на выздоровевшей Соланж. Как новому пациенту, ему пока непонятно смирение подруги Изабеллы перед такой же болезнью. Она уже несколько лет провела не вставая с кровати, оборудованной целой системой зеркал, чтобы наблюдать за происходящим вокруг. 'Я была такой же. Мы все были. Мы просыпались по ночам и тянули и били по гипсу. Через некоторое время перестаешь чувствовать. Как сказал доктор, это рубцовая ткань. Пурпурная, сросшаяся кожа, образовавшаяся на зажившей ране. Как обычная кожа, только нечувствительна к теплу, холоду, прикосновениям. Прямо как мы, старые пациенты. Мы невосприимчивы к страданиям.' Камера на протяжении почти всего фильма статична, словно герой, она лишена движений. Но это компенсируется приданием мизансцене глубины, делая изображение динамичнее. Используя отражение в зеркалах, стеклах, а также источники звука, не находящиеся в кадре, частый оператор Жуде Мариус Пандуру расширяет тесное больничное пространство. Эта картина с удивительной лёгкостью чуть ли не каждые десять минут напоминает об эфемерности и абсурдности существования. Даже когда бесконечное цитирование Эмануэлем поэзии или рекламных слоганов все чаще сменяется молчанием с ощущением безысходности, изящество, с которым выстроены сцены, не перестаёт восхищать своей красотой и чувством жизни. Раду Жуде создал детальный образ того времени, наполненный огромным количеством отсылок на искусство и историю Румынии. Но и без считывания заложенного культурного кода фильм позволяет почувствовать способность человеческого духа принимать неизбежное. 'Нам отказано даже в героизме истинного туберкулеза. Туберкулез легких — это было бы романтично!'

«Каждый предмет должен занимать своё место, и я должен быть тем, кто я есть». Он будет учиться в университете, затем у них с Соланж родятся двое очаровательных детей, и он станет работать за двоих, чтобы семья жила достойно. Ману так видит своё будущее, потому что рядом с ним его Соланж, «солнечный ангел» из тёплой балканской страны. Её борьба с болезнью уже позади, а он ещё скован гипсом и ждёт выздоровления, видя своё место в будущей жизни рядом с ней. «Ничто не отделяло меня от мира: всё вокруг овладевало мной – с головы до пят». Ману (Эммануэль) – главный персонаж автобиографического романа румынского писателя Макса Блехера. Раду Жуде стал первым кинематографистом, обратившим внимание на творчество Блехера и подошедшим к наследию автора со всем возможным вниманием настоящего художника и настоящего историка. «Истерзанные» или, вернее сказать, «зарубцевавшиеся сердца» – это примета времени между двумя мировыми войнами. Поражённый костным туберкулёзом Ману попадает во французский санаторий. Место исцеления, место-наркотик – убежище от болезней, от пустых, мелких и подлых сердец, от пропитывающейся фашизмом и антисемитизмом Европы. Ману и Соланж будто бы разминулись на несколько лет – её три года в гипсе уже позади, а он только вступает в трудную борьбу с неожиданной для него болезнью. «Порок охватил всё тело мгновенно, подобно внутренней мелодии, полностью меняющей разум, плоть и кровь». Ещё не покрывшиеся рубцовой тканью, сердца продолжают сочиться страстью на кафельный пол. Наложение гипса под эстрадную музыку, танцы на костылях и вечеринка с вином и игрой в бутылочку, удивлённо останавливающуюся напротив кровати с больным. Чтение политических памфлетов, одобряющих «мистический культ тела» в соседней стране, и энергия несостоявшегося Наполеона, вынужденно прикованного к кровати, уходящая на борьбу с недугом. Если бы не болезнь, он бы ушёл в политику. Идеи о покорении империи растворяются в шуме волн, усыпляющем мечтательный ум, предварительно успокоенный морским воздухом у стен лечебницы. «Видите ли, сердце больного человека за свою жизнь получило столько ножевых ранений, что состоит только из рубцовой ткани...» Лечебница, исцели моё сердце. Оно зарубцовано, и потому оно не может дышать. Почему Соланж до сих пор здесь, среди больных и тех запахов, от которых хочется отмыться и поскорее забыть после выписки? «Здесь… все бывшие пациенты, которые больше не могут найти себя в другом месте». Когда она заболела, её бросил муж. Где, если не здесь, ещё можно встретить живое, не сочащееся ядом и не зарубцованное сердце? «Было также много пациентов, которые приезжали в Берк фактически только для того, чтобы лежать среди других больных, что облегчало их долгие страдания». Ману и Соланж будто бы разминулись на несколько лет. Он позади на этой дороге страданий, и он просит её обернуться. Потому что перед ней пустой путь – ей не за кем идти, она преодолела всё первой. Обернись… «Я болен – и у тебя нет причин грустить». Пусть вид моей болезни подарит облегчение от твоей боли. И тебе, и всем моим друзьям. Обернись и попробуй меня дождаться. «Каждый предмет должен занимать своё место, и я должен быть тем, кто я есть» (Макс Блехер, «Приключения в непосредственной нереальности») Лёжа, он занимает много места в вагоне поезда, причиняя неудобства пассажирам и официанту. Пусть вид моей болезни подарит облегчение от вашей боли. Но вы заняты своей болью, своими неудобствами. И вы предпочтёте гордиться этой болью, надев зелёные рубашки и записавшись в железную гвардию. Начиная со следующего года, вы перешагнёте через неудобных пассажиров и уничтожите на румынской территории 400 тысяч евреев. 400 тысяч сердец. Сколько из них мечтали о семье с двумя очаровательными детьми, не желая рубцеваться? Им выпало место жить в почти нормальном мире фашизма. «Это почти нормальная кожа, за исключением того, что она нечувствительна к холоду, жаре или прикосновениям». 8 из 10