Француз

Фильм о свободном французике в совке меня ни разочаровал, ни восхитил, ни возмутил, ни насмешил. Вообще не вызвал никаких эмоций. Иногда, правда, брезжило слабое удивление - например, от игры Евгении Образцовой - дивы Большого театра, изображающей в данной картине по указанию режиссёра высокопросвещённую балеринку, жадно глотающую запахи свободы, долетающие с 'Голоса Америки' и 'Би-би-си' и прогрессивно грубящую матери. Возникал минутами и слабый интерес - например, было очень любопытно в самом конце, загребут французика или нет. К этому примешивалось отдалённое сходство французика с Киллианом Мёрфи, что немного сбивало с толку, и витающий где-то неподалёку образ 'Стиляг' Тодоровского. Потому что вайб-то один и тот же. Тюрьма народов, граница на замке, колючая проволока, лишь бы не здесь, будьте вы все прокляты. Пятьдесят седьмой год. Двенадцать лет после окончания войны, грозившей стереть русский народ с лица земли. Театры, музеи, детские библиотеки, новостройки, университеты. Жизнь не остановилась. Жизнь идёт, люди рождаются, учатся, получают профессию, даже изучают литературу. Хорошо устроившиеся вроде балеринки носят, между прочим, модную одежду. Но кое-кому этого мало, кое-кому это даже противно. Кое-кто презрительно кривится, глядя на соцреализм и жаждет другого искусства. Подумать только - всех заставляют работать! Плакаты рисовать для птицефабрик! Невозможно жить в этой проклятой стране! С особенным смаком изображены 'бывшие', рассказывающие о своих лагерных мытарствах. Сразу видно, что это сильные, мужественные, героические люди. Ждали, говорят, чтоб янки войну начали и бомбу сбросили. Всё по Солженицыну. И мальчик-французик, у которого мама отдыхает в Испании, начинает переосмыслять свои взгляды. И уже не так хочет быть русским дворянином, и вообще не очень хочет быть русским. Уж на что непробиваемый, но даже и он перетрухал в итоге. Тюрьма народов, она такая. Есть в этом даже что-то ироничное. Ну и, конечно, живописно рыдала героиня Образцовой о том, что не увидит никогда Версаль и Булонский лес. Рыдала, а мне не было её почему-то жаль. Может, жаль было только паренька-фотографа, который читал стихи. Стихи-то действительно ни при чём. Нормальные были стихи. Но, может, режиссёр забыл нам о чём-то поведать. Наряды, возможно, и походили на тогдашние, а вот словечки едва ли звучали такие модерновые, неэстетичные, очень уж похожие на речь нашего счастливого, свободного времени. И в конце просмотра остаётся только одна мысль - когда же, наконец, оттопчутся деятели культуры на советском времени? Когда же, наконец, их всех попустит? Но нет, не отпускает, ведь их цель - вытравить СССР из мысли, из сознания народа. И никак это пока не получается. Никак.

Это кино оправдывает все ожидания. И так бывает: именно этим и разочаровывает. Вот герои картины едут на электричке в московский пригород к художникам, которые живут и работают вопреки официальной идеологии. Добавим: герои- это французский студент русского происхождения, приехавший учиться в МГУ, и представители столичной богемы: балерина и фотограф. На дворе стоит 1958-й год. Как только в окне прибывающей электрички появится надпись «Лианозово», возникает вот это смешанное чувство: сбывшегося ожидания и банальности. И все во «Французе» стоит на этом принципе. Очевидные ходы: первый джаз и «Козел на саксе», Рабин и Кропивницкая, недавние политзаключенные, прослушка в стенах МГУ, стихи Бродского и Кушнира, русский балет Большого театра, триумфальный прокат «Фанфан-Тюльпана» в советских кинотеатрах, отголоски фестиваля молодежи и студентов. Русский поэт?- Пушкин. Домашняя птица?- Курица. Фрукт?- Яблоко. Все ответы правильные. Все из числа тех, что лежат на поверхности. Мало того, что то время еще недалеко от нас ушло. При желании, его приметы можно даже сейчас найти в реальной жизни. Остались рассказы бабушек и дедушек. Миллион воспоминаний и мемуаров: письменных, записанных на видео, на аудио. Опыт несмелой оттепели с сильными ночными заморозками отрефлексирован в отечественном кино в самых разнообразных жанровых и стилевых кодах. Во «Французе» слышатся их отголоски: то «История Аси Клячиной» аукнется в монологе деда-политзаключенного, то «Хрусталев, машину!» подмигнет из сцены с сестрами- аристократками- зечками, то призрак «Какой чудной игры» проявится под сценами в общежитии МГУ, то «Довлатов» замаячит на горизонте. Есть и хуже отсылы: к «Оттепели», «Стилягам» и «Концу прекрасной эпохи», но, будем справедливы- их все-таки немного. Больше того, вероятно, Смирнов и делал «Француза» для того, чтобы будущие поколения не увидели то время через призму оперетточности. Все-таки, большие надежды в эти годы шли рука об руку со сломанными жизнями и судьбами. Смирнов пытался их привести в то самое равновесие, которое и дает живое, нелинейное дыхание жизни. Получились прописи. Но, хотя бы, не вампука- и то хлеб. Есть во «Французе» и моменты легкого художественного дыхания. Эту картину стоит смотреть хотя бы ради ряда замечательных эпизодических актерских работ. Тенякова, Дробышева, Ефремов, Мадянов, появившись на несколько минут в кадре, за этот короткий промежуток играют целую жизнь. От Натальи Теняковой в роли Марии Кирилловны Обрезковой исходит невероятный флер аристократических духов и запахов лагерного барака. Короткое, прерывистое, несмелое дыхание ее сестры в трактовке Нины Дробышевой - это и старость, и человеческая порода, и страх, и вежливость. Еще одна радость – это мир крохотного городка Переславля- Залесского, куда французский студент приезжает в поисках своего отца- русского аристократа, сидельца по пресловутой 58-й. Ранняя весна в советской провинции снята с оператором Юрием Шайгардановым с ангельским вдохновением. Это- не просто весна, это- весна именно 58-го. Все-таки, режим освещения за шесть десятилетий на планете поменялся. Технологический прогресс уже изменил атмосферу, и солнечный свет преломляется сейчас не совсем так, как это было несколько десятилетий назад. Шайгарданов сумел запустить машину времени вспять. Его свет- это свет 50-х, не замутненных выбросами и парниковым эффектом. Свет, который только начал оттаивать после крепких морозов. Свет пронзительный, беспощадный, с редкими нотками тепла, вкрапленными в безжалостный белый морозный. Вот и все. «Мама мыла раму»- теперь эта фраза из прописей моего детства новому поколению непонятна: стеклопакеты так не моют. Для тех, кто учился по этим прописям, «Француз» - урок повторения пройденного. Для тех, для кого конец 50-х- это древняя история, «Француз»- повод спросить: «А что такое рама?»