Жар-птица

'Жар-птице' удалось создать ажиотаж на нескольких крупных европейских кинофестивалях, а также быстро стать предметом культа и фанфиков по мотивам среди юных восторженных созданий любого гендера, включая, наверное, даже котогендеров. Но шедевра из фильма не могло выйти по умолчанию. Дебютант Рибейн снял слишком уж конвенционное кино, не стремившееся ни в одном своем кадре нарушать жанровую специфику или каким-то образом подвергать ревизии саму материю кино и суть истории. То есть «Жар-птица» сначала была квир-драмой с нарочито гетеросексуальной оптикой, и даже китч в ней имел совсем иную природу, чем в картинах Джона Уотерса, Тодда Вероу или Брюса ла Брюса. Эстетически фильм Рибейна опирается, с одной стороны, на позднесоветское кино о военных, в том числе, на откровенно спорный и дико гомоэротический фильм «Сто дней до приказа» режиссера Хусейна Еркенова, с другой – на литературную и аудиовизуальную традицию Славы Могутина. В обоих случаях «Жар-птица» избегает как излишней визуальной вульгаризации, так и отказывается от реалистического авторского языка там, где режиссеру и его применение кажется чужеродным. Эстетично Петер Рибейн сдержан, нравственно беспощаден, и именно этика доминирует над эстетикой в фильме, особенно в третьем акте, где градус драмы за пределом фола превышает все существующие рамки. Как-то существенно выделиться картине Рибейна среди других ЛГБТ фильмов помогает разве что детально воспроизведенный советский антураж и тонкий тон самой попытки достаточно откровенного разговора о геях в советской армии. Само собой, они там всегда существовали, хотя и в глубоко стигматизированном состоянии и под постоянным страхом заключения по статье о мужеложстве, или, что гораздо хуже, ожидая убийства своими сослуживцами. При этом сюжет «Жар-птицы не является чистым фикшеном: в конце концов, режиссер посвятил его Сергею Фетисову – автору «Романа о Романе», пронзительной и поразительно недооцененной до сих пор книге об отношениях летчика-аса Романа Матвеева со своим сослуживцем, каким и был собственно, сам автор книги. О том, насколько Рибейн правильно владеет языком кино, говорят несколько сцен в ленте, в которых режиссер лишает себя всякой нейтральной оптики. Одна из этих сцен – та, в которой один из сослуживцев случайно становится свидетелем поцелуя между Романом и Сергеем. Это разоблачение происходит на новогодней вечеринке, которая визуально представляется режиссером без поэтичности или пафоса: яркие цвета в кадре приглушаются. Вся сцена новогоднего празднования решена как типичная бытовая зарисовка, пронизанная изнутри напряжением, в том числе сексуальным. Камера оператора Майта Мяэкиви скользит по лицам персонажей, словно пытаясь прочесть в них что-то, что они о себе еще не знают, и только на сцене разоблаченного поцелуя фиксируясь подольше. Эта сцена является первой по-настоящему ключевой, ведь после нее становится ясно, что ставший этим случайным свидетелем сослуживец причастен к написанию рапорта, из-за которого ранее пострадали главные герои. Таким образом, сцена новогодней вечеринки выстраивается на нескольких уровнях, подчеркивая и неизбежность влечения главных героев друг к другу, и безобразную сущность советской армии как таковой, с искаженными понятиями нормы и насилием как единственным существующим и, к сожалению, эффективным инструментом коммуникации и дальнейших служебных отношений. Роман Матвеев становится заложником и главной жертвой этой системы, для которой нет человека в целом и ценности его жизни. Его тело ему де-факто не принадлежит, его свобода воли и сексуальная свобода экспроприированы государством, и логика тогдашней советской истории (и, как мы видим уже сейчас, истории современной России, где мракобесие и насилие – неотъемлемая часть коллективного политического и военного тела ) толкает его к невозможной дилемме: гибель в Афганистане, на очередной колониальной войне, которая впоследствии похоронила советского номенклатурного гомункула, или гибель на почве преступлений ненависти, поскольку быть геем в СССР и в рядах армии это много хуже, чем быть серийным убийцей. Другая важная сцена фильма – это, собственно, момент первой встречи Сергея и Романа. В этой сцене нет ничего экстраординарного, кроме самого факта, как связанные присягой персонажи пытаются ее преодолеть и перейти к более неформальной коммуникации. Рибейн прибегает к достаточно банальному методу использования света при последующих сценах взаимодействия между героями, все ощутимее насыщая яркими цветовыми акцентами почти все их общие эпизоды. И этот прием, повторенный режиссером, по крайней мере раз пять, усиливает и то, как сами герои сопротивляются как самим себе, так и внешним обстоятельствам, которые находятся вне их контроля.

Пик холодной войны – угрюмое черно-белое время. В такие периоды 'грозовых' туч единственный экологичный механизм адаптации – погружение в себя, в свою частную жизнь. Отказ от взгляда на мир с высоты птичьего полета, понимание того, что ты ничего не можешь изменить заставляют искать внутренние точки опоры. Хорошего в этом немного. История Сергея и Романа – абсолютно частная история отношений, прекрасных, неповторимых и таких желанных. Это не про ориентацию, вожделение или легкую интрижку, это гораздо более высокая октава. В жизни мы поступаем так, как лучше для своей гармонии с социумом. Но далеко не всегда наши внутренние желания соответствуют социальным. Это главный нерв «Жар-птицы», который, воспаляясь, вызывает острую боль и слезы. И режиссер фильма тонко намекает на таблетку от воспалённого нерва – действуй в свою пользу, не бойся своих желаний и не хорони их под грудой социальной шелухи. Ведь такое не повторяется каждый день и на самом-то деле дается на время. Отдельный рефрен – эстетика мужского лица и тела, идеальная геометрия Матвеева и Серебренникова как антипод их далеким от идеала отношениям с коллективным социумом. Фильм сильный. Такой же как один из главных героев – Роман Матвеев. Бесстрашный, глубокий, решительный и кроткий. Одним словом, офицер во всем: в служении родине, в отношениях с Сергеем. По сути, это одно и то же – любовь.