Отель «Птичья клетка»

Какой-то бразильский сериал… простите, корейский сериал… Все герои – большие любители распускать руки и не прочь поколотить друг друга, в большей или меньшей степени… Пощёчины – это ежедневный ритуал, как почистить зубы… впрочем, чистят зубы герои регулярно и это отмечено в фильме. Дочь хозяев борделя, весь фильм позиционирующая себя как сама святоша, я не такая я жду трамвая, до свадьбы ни-ни, люто презирающая главную героиню, всё и всех «падших», оказалась нафталиновой ханжой… в своих фантазиях далеко не целомудренна, да и зачем терять время в ожидании чего-то большого и чистого… Хозяйский сын – еще школьник, считается еще малыш и рано ему ходить к девицам в бордель – так считают родители… но этот детина лет двадцати весь фильм увивается и пускает слюни, глядя на этот соблазн в комнате по соседству… Но не только детина-школьник очарован героиней… весь мужской состав ближайшего окружения теряет сознание, волю и рассудок… Отвратная игра актеров. Пустые фразы. Драки мужиков скопированы с игры клоунов в цирке. Как вам история с аквариумной рыбкой, которая была выпущена в открытое море? Рыба мутант прекрасно себя чувствует и в соленой воде.. всё так и ищет невод бедного рыбака… Ну а финал… финал способен то ли шокировать, то ли рассмешить самого сентиментального и впечатлительного Зрителя. Каждая сцена, каждая фраза фальшивы, вызывают только вопросы, недоверие, раздражение… это можно комментировать бесконечно…

Третий фильм Ким Ки Дука «Отель 'Птичья клетка'» сделан почти как кинороман в духе Достоевского, правда, для того чтобы стать корейским вариантом «Рокко и его братья» ему не хватает эпичности и трагизма, зато вот мелодраматизма здесь навалом. Это не так уже плохо, учитывая особенности киновселенной Ким Ки Дука: романтика, нежность, сентиментальность стали бы у другого режиссера признаками безвкусицы, а у него они органичны нарративной ткани фильма. Ко всему прочему жестокости и тем более шоковых аттракционов насилия здесь нет вообще, что идет ленте лишь на пользу. Нешаблонно разрабатывая тему проституции как самопожертвования (хотя, как она может им быть за деньги?), режиссер впоследствии продолжит ее в «Самаритянке» - одной из самых слабых его картин нулевых. Однако, подобная расстановка акцентов – не желание понравиться искушенному западному зрителю, а часть мировоззрения самого Ким Ки Дука. Невероятно красивая, я бы даже сказал, чистая в своей красоте, исполнительница главной роли, невыносимо страдающая от тотального одиночества, находит хоть какое-то утешение в физической близости с мужчинами – суррогате духовной связи. Она всем чужая, несет на себе печать позора и всеобщего унижения от лицемеров, зарабатывающих на ней: это почти евангельское противопоставление мучающейся грешницы и фарисеев, жестоких к другим из-за своих сексуальных фрустраций (особенно, конечно, удался образ старшей сестры – почти лишенного женских черт социального робота, тем убедительнее получилось ее перерождение, и актриса сработала мастерски особенно, что касается мимики ее персонажа). Путь от осуждения – к сочувствию и нежности в очередной раз говорит о том, что жестокость и любовь у Ким Ки Дука никогда не смешиваются. С точки зрения режиссера, есть два мира: один внешний, чья жестокость и несправедливость легко бросаются в глаза, другой – глубинно скрытый за ним, гармонично устроенный, видимый только сострадательным взглядом. В «Отеле…» постановщик в формально не отличающийся от западных лент структуре предлагает нам достаточно нетривиальное содержание, тесно связанное с духовной традицией Востока: самопожертвование, в каких бы формах оно не реализовывалось, открывает людям доступ к вселенской гармонии (потому в финале «Отеля…» нет трагизма), дружбе, товариществу, любви. Просто пути к ней часто могут не вписываться в рамки фарисейского преставления о нравственности, а сам мотель в фильме – своего рода модель мира, клетка ходячей морали, в которой мучаются души и тела, и где их нещадно при этом эксплуатируют. Однако, режиссер в третьей своей картине еще верит в возможность счастливого разрешения драматических жизненных конфликтов, его мироощущение еще не так трагично, как, допустим, в «Пьете», но он уже неумолимо движется к синтезу западного и восточного мировидения в своем творчестве, не замалчивая предельных онтологических проблем во всей их противоречивости и не пряча от них своего зрителя.