Япония

Дебютный полнометражный фильм «мексиканского Тарковского» Карлоса Рейгадаса рассказывает о мужчине, решившем покончить с собой вдали от цивилизации. В крохотной горной деревне он селится у пожилой сеньоры, и произошедшее впоследствии можно интерпретировать, как это сделал автор аннотации на «КиноПоиске», дабы придать фильму лживо-оптимистичную окраску, а можно совсем иначе. В моём понимании картина не о том, что «прощаться не надо» или «надо, но не обязательно так скоро», а о своенравности жизни как таковой, о её безмолвном, упрямом течении вопреки всем человеческим чаяниям. Рейгадас не только делает художником своего персонажа, но и сам расписывает пространство вокруг него панорамными пролётами камеры, запечатлевающей природу, животных, людей и бесконечную тишину одиночества посреди гор и холмов. В любом другом произведении какой-нибудь недостаточно смелый и искренний автор заложил бы в основу сюжетной линии героя заранее заготовленный спич о дороговизне каждого момента и красоте нашего мира. Здесь весь пафос ситуации выражен гораздо проще (кому-то покажется, что примитивнее, но тут уже дело каждого): потерянный человек, всё-таки не решающийся из раза в раз осмелиться на последний шаг в бездну смерти, на самом деле цепляется за жизнь всеми возможными способами. Он рисует пейзажи – но пейзажи здесь не нужны: жители деревни и так находятся внутри них. Он наблюдает за теми или иными происходящими рядом процессами – но ждёт часа их завершения, так как остаётся чужаком как всем вокруг, так и самому себе. А процессы тем временем вовсе не иссякают, лишь подменяя друг друга, чередуя обстоятельства между собой. Он начинает испытывать сексуальное влечение к женщине, несмотря на её возраст – но первобытный инстинкт терпит поражение перед неумолимостью времени. Оно не щадит ни тело, ни энергию, ни попытки задержаться в контрастах прошлого, когда всё казалось реальным и один, возжелав другого, получал в ответ не вежливую покорность, а страстное соитие. Наконец, он вмешивается в то, к чему никак не может быть причастен – и терпит поражение в короткой борьбе с «ветряными мельницами» чужих намерений: уходящие должны уходить, таков закон. Художник заведомо обречён на умирание – как обречена сеньора с её ветхим жилищем; как обречены звери, с коими невольно ассоциируется герой (ведь если одни лошади гниют под дождём, другим уготовано зачать новое потомство – только где-то на соседнем лугу, за чертой нынешних сумерек); как обречено всё, чего бы не коснулась кисть его судьбы. За одним поколением приходит следующее, за следующим – ещё одно. Это тоже закон. Обновление за обновлением, потеря за потерей, слой за слоем – и очередной рассвет наступит тогда, когда всё старое себя исчерпает, и осветит землю лишь для тех, кто родился вместе с ним. В этом вся «Япония». 8 из 10

Если коротко. Пора мир покинуть, а тут биологические и духовные мотивы, разберись-ка. Не сетует художник, когда бестактно растащили и кисти, и краски дети (ветер бы тоже не пожалел лачужку). Психологических символов не счесть. Герой то оживает из лужи крови, то, как можно подумать, умерщвляется 'черной вдовой'. Сюжет дебютной картины не кажется натянутым, так как здесь не в этом дело: жизнь и смерть противопоставляются с первых (медленных, да) кадров. По настроению напоминает 'Дикое поле' Калатозашвили.