Немецкий мастер спецэффектов Маркус Кох предпочитает работать в США, лишь изредка выбираясь на родину. Именно в американском подполье зародилась идея сделать ремейк японского снафф-сериала, для чего и был приглашён Маркус Кох. Он делал спецэффекты для фильма Стивена Биро, а вторую часть снял сам. Получилось у него, конечно, лучше, чем у малоизвестного деятеля кино, однако при просмотре само собой напрашивается сравнение с сюрреалистическим фильмом Дэвида ДеКото 'Колодец и маятник'. Ведь там так же повествуется об эксперименте, исследующим границы боли, и если ДеКото понимал боль не столько как физическое явление, сколько как психическое, то в фильме Коха всё свелось к череде членовредительств, дабы из главного героя получилась очередная мученица. 'Кровавый шок' - это как растянутый на полный метр эпизод мучений главной героини из фильма Паскаля Ложье, в результате чего потенциальная аудитория этого авангардного фильма сильно уменьшилась - ведь не всем приятно смотреть череду издевательств над человеком. А для того, чтобы фильм превратился в серьёзный авангард, элементарно не хватает смысла и более образного решения. В то же время нельзя не отметить очевидные плюсы. Удачная стилизация под чёрно-белое кино, причём такая манера съёмки имитирует кошмарное сновидение, что-то, что никак не прекращается, а попавший в некую клинику человек поневоле чувствует себя загнанной мышью. Операторская работа, монтаж, спецэффекты - всё на высоком уровне. Режиссёр даже создаёт тревожную, давящую атмосферу, так что зрителю несложно окунуться в фильм, как в страшный сон. Но, как и любое продолжительное сновидение, рутинное повторение одного и того же, фильм постепенно надоедает, поскольку не может похвастаться ни психологической глубиной, ни разветвлённым сюжетом. Может быть, Кох выжал максимум, что можно было, из японского 'Эксперимента дьявола' и хилого сценария Стивена Биро. И поэтому, из уважения к безусловно талантливому человеку, попавшему в узкие рамки снафф-кино и вынужденного крутиться, дабы удержать у экранов хоть кого-нибудь, можно накинуть этой посредственной работе лишние полбалла. 5,5 из 10

Вторая часть 'Американской подопытной свинки', фильм 'Кровавый шок' 2016 года немецкого режиссёра и мастера спецэффектов Маркуса Коха, заимствует сюжет из первого творения культового японского псевдоснаффа - короткометражки 'Эксперимент Дьявола', сюжет которой отличался суровой бесхитростностью: группа молодых безымянных людей решила испытать крутость яиц одной няшной тян, проведя ее через все круги насилия и пыток, растиражированный вкусный момент с протыканием глаза имеется. Кох, опираясь на эту фабулу, предпочел создать абсолютно своё кино, отличающееся к тому же еще более звериной жестокостью и довольно четкой, хотя и весьма сомнительной с точек зрения морали и этики философией, заключающейся в том, что чем больше человек испытывает боли, тем ощутимее она становится для него привычной, происходит вырабатывание неких спасительных гормонов, а потому боль не имеет явных границ, как и человеческая выдержка. И найти границы этой боли, изучить природу такой выдержки ради достижения некоей истины (где-то здесь застонали 'Мученицы' Ложье) предоставится несчастливая возможность центральному протагонисту в исполнении Дэна Эллиса, над которым психосадиствующий доктор решил провести свой дьявольский эксперимент, длящийся, кажется, бесконечно, с усилением соответственно пыток и опытов (некоторые из них заставляют вспомнить деяния отряда 731 и нацистских айболитов), живописуемых режиссёром с особым наслаждением, вплоть до базовой цели - способности индивидуума остаться самим собой после всего пережитого. То есть речь в итоге идет о том, как отдельно взятый человек подвергается процессу насильственной деконструкции и деструкции, впрочем, с весьма неочевидным финалом, которого напрочь был лишён японский скучновато-рефлексивный оригинал. Примечателен до чрезвычайности, однако, в этой картине и тот киноязыковой вокабуляр, на котором изъясняется со зрителем Маркус Кох и оператор Дональд Доннерсон. Нарочито сюрреалистическое место действия, клиника невыносимой боли, застрявшая в некой абсолютной авторской реальности, где свершаются самые дикие пытки над человеческими плотью и разумом, подчеркивается монохромной стилистикой и практически полным отсутствием вербальной коммуникации между персонажами; киноязык фильма полон бунта плоти и психопатии, что сочится с пленки густым потоком багрянца и застывает в зыбкой топи своей подлинности. Отношения между героями симплифицированы до банальных ролей подопытного и его экспериментатора, какие бы то ни было слова заменены на немой язык тошнотворных образов садистских ухищрений, пир истерзаемой плоти и практически безостановочно звучащий гул криков, стенаний и бесспорного непонимания поначалу такой незавидной своей участи. Заметно, что Кох не отказывает себе в праве на синефилию, ибо в гиперреалистической кровавой шизофазии его киноленты можно с легкостью углядеть симптомы копроэксплуатации 'Человеческих многоножек' Тома Сикса и 'Кроличьих игр' дихотомии Гетсик-Ремайер, но все это лишь скорее необходимая семантика, зловещая гнилая романтика настоящего чистого кино, лишенного условностей. При этом 'Кровавый шок', как и 'Букет из плоти и крови', в свою очередь удачно стилизованный под снафф-пленку из восьмидесятых, несомненно обладает абсолютной художественный автономностью, не являясь в чистом виде псевдоснаффом и даже не претендуя на это за счет связного, хотя и развивающегося по наклонной садизма, сюжета и достаточно нестандартного финала, позволяющего принять все события в ленте под иным углом. Подобная смена ракурса при неизменности длительной авторской фокусировки на насилии вырождает 'Кровавый шок' в некий феноменологический зрительский опыт соприкосновения с глубинной природой людского погружения в собственный материальный антимир, где за все воздастся по заслугам. И границы этого мира уходят в само неизведанное бессознательного, растворяясь в крови с обезболивающими, дабы потом стать лишь кусками мяса на холодном столе прозекторской.