Осенняя соната

Я практикующий психолог/психоаналитик, интерпретирую фильмы с необычной стороны. В этом фильме все сосредоточено вокруг болезненной связи между матерью и дочерью. Их отношения построены не сколько на вине и обиде, столько на невозможности увидеть другого. Каждая смотрит на собеседницу как в зеркало и видит в нем лишь собственное отражение и собственную боль. Шарлотта, мать, живет через сцену, успех и признание. Для нее мир существует только пока он отражает ее значимость. Дочь Ева оказывается слишком тихой, слишком обыкновенной. В ней не отражается грандиозное материнское Я, и именно поэтому она становится источником боли. Шарлотта не может любить Еву как отдельного человека, потому что в ней не видит себя. И тем более Хелену в которой казалось бы сосредоточено все что Шарлотта избегает, она олицетворяет семейный симптом. Бергман показывает не частный случай, а универсальный механизм. Каждый ребенок в какой-то мере является нарциссическим продолжением родителя. Мы вкладываем в детей собственные амбиции, надежды, страхи, образы того, какими хотели быть сами. У одних это принимает форму нежности и гордости, у других это форма контроля и обесценивания. Когда родитель видит в ребенке не другого, а продолжение себя, любовь теряет свою подлинность. Она превращается в попытку исправить или довести до совершенства отражение, а не в возможность встретиться с отдельным существом. На фоне этого особенно ясно читается фигура Виктора, мужа Евы. Он любит и видит ее но Ева этого не замечает. Она ищет не мужчину, а дом. Не партнера, а ту символическую мать, в чьих глазах можно было бы найти утешение и безопасность. Ее стремление это поиск этого места, где можно наконец перестать быть отражением. Где проходит граница между любовью и потребностью увидеть в другом своё отражение?

Потрясающий фильм! Как и все фильмы Бергмана глубокий, личный, искренний. Фильм-исповедь родителя перед ребенком, фильм-откровение ребенка перед родителем. Каждый может увидеть себя в этом фильме в разных ролях, если посмотреть под определенным углом. Ингмар-отец vs Ингмар-сын У Ингмара, как и у любого человека, есть обиды на отца, и есть чувство стыда перед своими детьми. Чтобы рассказать о своей истории в парадигме отношений отец-сын, Бергману, будучи режиссером-мужчиной, проще создать и использовать женских персонажей. Практически всегда во всех его фильмах именно женщины были основными проводниками чувств, сокровенных желаний и переживаний режиссера. Сначала он 'надевает тапки' героини Лив Ульман и высказывает претензии, обвиняя героиню Ингрид в том, что она плохая мать (сквозь буквы читаем 'плохой отец'), бросила его ради карьеры, не уделяла должного внимания, затем Ингмар 'переобувается в тапки' матери и рассказывает уже свою историю как отца, как тяжело ему давалась разлука, как ему приходилось оставлять детей, потому что с ним самим так обращались родители, тут круг замыкается, травма передается следующему поколению, а раны так и остаются зиять. Ингмар vs Ингрид Двое возможно самых ярких кинодеятелей Швеции 20 века давно хотели поработать вместе, Ингмар специально написал сценарий для того, чтоб позвать именно Ингрид и Лив на роли матери и дочери. Обоим Бергманам съемки давались тяжело. Лив Ульман намного позднее расскажет о съемках, какие баталии шли между двумя гениями буквально по каждой сцене и строчке сценария. Особенно тяжело Ингрид давались строчки, в которых ее героиня просит свою дочь приласкать себя, помочь ей. Текст, который так не хотела говорить Ингрид, но Ингмар, будучи не просто режиссером, а композитором 'Осенней сонаты' бережет каждое слово сценария, словно ноты, и не дает никому изменить, оставляя право на интерпретацию актерам. Тут казалось бы победил Бергман-режиссер, так как Бергман-актриса таки сказала слова в точности, но ее лицо и глаза в этой сцене, полные ненависти, говорят совсем о другом. Тут можно вспомнить, что саму Ингрид очень сильно критиковали на родине за то, что она сама якобы бросила своих детей ради того, чтоб сниматься в Италии у Росселлини. Лив vs Ингрид Здесь хотелось бы сделать акцент именно между персонажами, а не актрисами. Обе актрисы потрясающе исполняют свои партии, здесь нет соперничества между актрисами в кадре или за кулисами, это чистая синергия двух величайших актрис, играя в четыре руки эту самую осеннюю сонату, они оживляют этих персонажей, этот дом, эту атмосферу напряжения и нелюбви, витающей в этом доме. Лив Ульман без остатка перевоплотилась в Еву, серую мышку, задыхающейся от недостатка заботы и внимания со стороны матери, меркнущей в тени гениальной пианистки-матери Шарлотты, сыгранной Ингрид Бергман, ее персонаж - это олицетворение таланта и изящества, с легкостью интерпретирующей прелюдии Шопена, подчеркивая гигантскую пропасть между матерью и дочерью в профессиональном плане. У Евы утонул сын в четырехлетнем возрасте, однако, ничего в его комнате, она не решается изменить, для нее он живее всех живых, полное противопоставление Шарлотте, у которой помимо Евы есть вторая дочь, Хелена, которая прикована к постели и нуждается в матери, но для нее она мертвее всех мертвых. В конце концов, Шарлотта убегает и уже на следующее утро едет в поезде с другом Полом, Ева посещает могилу сына и пишет очередное письмо матери. Горькое послевкусие у одного из последних шедевров Ингмара Бергмана, ставшей одной из последней работ Ингрид Бергман, а Лив Ульман возьмет перерыв в более чем 20 лет прежде, чем снова сняться в последний раз у шведского режиссера. 'Осенняя соната' своего рода стала осенней сонатой и для них тоже. 10 из 10