Холодное танго

Литва. 1940-е годы. Евреи, литовцы и русские в драмах и трагедиях второй мировой и сталинских репрессий. Павел Чухрай когда-то вышел из постсоветского небытия с Вором с Владимиром Машковым, удостоенным. И в итоге стал едва ли не главным специалистом по новой истории советского прошлого. В частности, вышел ещё и Водитель для Веры. И вот теперь Холодное танго. Увы, в значительной мере это набор неолиберальных штампов о сталинизме - ГБ, репрессии и т.п. Ещё большее увы - это внесение сериальных и мелодраматических клише. Причём на грани пошлости, которую не слишком хорошо выдерживает игра молодых актёров и, в частности, Юлии Перисильд и Риналя Мухаметова. Хорошо ещё, что есть Гармаш, который по-новому интерпретировал когда-то сыгранного в экранизации Чонкина гэбиста. Совсем уж крамолу выскажу - я почему-то не посочувствовал литовцам, да и евреям - так себе. И речь не об оправдании репрессий и уж тем более Холокоста, а... наверное, в избитости темы, с одной стороны, и в педалировании необоснованности репрессий - с другой. Проблема подобных фильмов в том, что они являются способом провокации или пропаганды (нужное подчеркнуть), но не поиском истины в таких неоднозначных исторических битвах. Справедливости ради, кое-какие новые конструкции здесь есть - всё ж таки не соцреализм с заострёнными образами в лице рабочего и колхозницы. Но в итоге все одри мифы сменили другие. Да ещё надпись в финале про 200 тысяч. Заставляет почему-то больше плеваться, чем сочувствовать.

Чухрай делает историю, произошедшую в предвоенной, военной и послевоенной Литве, актуальной для современной России. Большая история, битва идеологий, борьба не на жизнь, а на смерть - все там наверху. На грешной земле - люди, умы которых меняющиеся государственные идеологические установки затрагивает лишь по касательной, зато жизнь и душу меняют кардинально. У каждого из героев есть свой подвиг и свое предательство. Для тех, кто сейчас клеит идеологические ярлыки, пытается поделить общество на правых и виноватых, безупречных и подлецов, отважных львов и скользких жаб, весьма своевременное напоминание. Цифры завершают фильм. «240 тысяч евреев погибли во время оккупации Литвы фашистскими войсками.» Макс встречает войну подростком. Чудом избегает гибели. Остается один - без матери и сестры. Прячется в собственном доме, который фашисты передали лояльной литовской семье. Хозяйка семьи порывается опасного мальчика из дому вышвырнуть, отец рискует, оставляя подростка в чулане на всю войну. Их дочь Лайма- ровесница Макса. Подростки целые дни проводят вместе. Первая любовь. Однажды немецкий офицер, зайдя в дом, где нет взрослых, воспользуется ситуацией. Литовка Лайма изнасилована немецким офицером на глазах еврейского мальчика, который не рискнул выйти из своего укрытия. Это событие определит всю дальнейшую жизнь. Лайма и Макс теперь обречены не вечную любовь-ненависть, на измены и ревность, на вспышки страсти и холодное отчаяние. Фашисты уйдут, на смену придет советский уклад со своими особенностями отношений в семье, в обществе, между нациями. Увы, персонаж, который в сценарии был противоречивым, объемным, живым, в исполнении Реналя Мухаметова оказался плоским и одномерным. В треугольнике литовка-русский-еврей именно еврейский угол оказался не острым, а прямым. Актер держит только одну ноту - исступленного желания искупления, чем сильно проигрывает подростку, который сыграл Макса в отрочестве. «260 тысяч литовцев были насильно выселены из Литвы в годы советской власти». Юлия Пересильд в роли Лаймы оказалась смысловой и эмоциональной доминантой картины. Литовский угол, нарушив расчисленную геометрию, оказался в центре художественной конструкции. Лайма независима, вздорна, элегантна, вульгарна, беззащитна, горда, уязвима. Пересильд сыграла судьбу всей страны и нации середины 20-го века. Жертва насилия - безусловно. Гордячка и мракобеска - точно. Сильный характер, который ломается, но не гнется - вот и поломался. Причем, сразу в нескольких местах. Взрослая певица Лайма в ярком красном платье поет в ресторане. Среди публики - и новые «оккупанты» - советские офицеры, и «оккупированная» местная интеллигенция. Репертуар под стать времени - «Что сказать вам, москвичи, на прощанье?». Европейский шарм, легкий прибалтийский акцент, высветленные до обесцвеченности волосы, ярко-алое французское платье и черный американский цилиндр вместе с советским репертуаром вместе создают такой степени маньеризм соединения несоединимого, что точнее и не придумаешь. Отец Лаймы, приютивший еврейского подростка при немцах, при советах оказывается в рядах «лесных братьев». Жизнь в лесу подкашивает здоровье. Теперь уже еврей Макс должен вернуть долг и спрятать отца своей любимой. Но вот фотодоказательство - полутесть в лагере на фоне трупов сожженных евреев. Фото оказывается несколько лукавым - он сам не сжигал, он «только уголь подвозил». Вот и все… Это кино о тех, кто вел к вагонам составов в Сибирь, прятался по чуланам, пел не свои песни, уголь подвозил, помогая костру ненависти полыхать и дальше. «120 тысяч советских солдат погибли при освобождении Литвы от немецко-фашистских захватчиков». Русский угол оказался не совсем русским. Сергей Гармаш играет своего офицера Таратуту, педалируя его украинские корни. Суржик, фрикативное южнорусское «г», протяжные украинские песни под водку, гармонь и слезы. Таратута хочет мира и согласия, но ни в ком не находит единомышленников - ни в литовцах, ни в евреях, ни в своих. И сдадут его свои, а литовцы и еврей под этим подпишутся. Художественное послание Чухрая гуманистично, актуально и точно рассчитано. Фильм имел все шансы стать событием, но не станет. Главное, что мешает фильму «взлететь» - это, как ни парадоксально, высокая операторская культура. Тонкие игры с цветом, изысканные живописные композиции кадров, оригинальные лучи подсветки, контражуры, игры теней - весь этот прекрасный операторский арсенал органичнее смотрелся бы на страницах глянцевого журнала, а не в кино про суку-историю, которая прошлась по душам и жизням, втаптывая все человеческое в грязь. Режиссер рассказывает про живых людей с исковерканными судьбами, а оператор их снимает как персонажей салонной драмы для «Харперз базара». Диссонанс этот бередит и раздражает от начала до конца, как неуместная и бестактная эстетизация страданий узников. Самое начало картины - еврейских детей насильно увозят от матерей в госпиталь для немецких солдат. Там детям предстоит стать донорами крови для раненых. Одна из матерей, которая добежала до машины, умоляет охранника-литовца в обмен на украшение, отпустить ее детей-сына и дочь. Охранник согласен отпустить только кого-то одного. Кого - решать матери. Жуткий эпизод? Конечно. Рвет душу на части? Никак нет. Просто потому, что несколько десятков лет назад я уже свое отрыдал на фильме Алана Пакулы 'Выбор Софи', где этот нечеловеческий выбор делала актриса Мэрил Стрип. Прямая неотрефлексированная цитата оборачивается почти плагиатом. Воленс-ноленс почти с самого начала начинаешь анализировать «Холодное танго» на предмет художественных заимствований и находишь их тьму. По всей ткани фильма рассыпаны приветы от Роберто Росселини и Анны Маньяни («Рим-открытый город»), Витаутаса Жалакявичюса («Никто не хотел умирать»), Валерия Рубинчика («Венок сонетов»), Алана Пакулы («Выбор Софи»), Иштвана Сабо («Мефисто»), Франсуа Трюффо («Последнее метро») и прочая, прочая, прочая. Да, это приветы от прекрасных мастеров. Но ведь и Павел Чухрай - один из лучших режиссеров нашего кино. И он достоин, чтобы его открытия цитировали, а не он вставлял в свое достойное кино находки предшественников. Представить, что честнейший и талантливейший Чухрай в своей картине сам снебрежничал, потому что очень торопился, я никак не могу. Гламурно-глянцевая картинка - это требование продюсеров, которые убеждены, что зритель ничего другого не воспримет. Расхожие штампованные образы и сюжетные ходы - из этого же убеждения, что зритель хочет смотреть только то, с чем уже знаком. Может, представления о зрителе пора подкорректировать? Может, стоит все-таки довериться тем режиссерам, которые вопреки всему сохранили свой стиль и почерк? Хотя с каждым годом их становится все меньше. Павел Чухрай из тех, кто борется с продюсерским кинематографом. Борется так же отчаянно, как его отец - великий Григорий Чухрай боролся за человечность и художественную правду с придурками из идеологического отдела ЦК КПСС. И, как показывает практика, несмотря на все грозное величие, ЦК КПСС иногда сдавалось.