Джуманджи

Звук барабанов прошибает височную долю. Тук-тук-тук. Африканская перкуссия, замурованная в проклятую древесину, работает как вирусный патоген. На дворе тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Алан Пэрриш, малолетний наследник обувной империи, функционирует в режиме хронической жертвы — бледный мажор, которого местная шпана использует как боксёрскую грушу. Его отец, Сэм Пэрриш (Джонатан Хайд), — монолитный капиталист, для которого эмпатия тождественна слабости. Пацан заперт в социально-психологическом капкане, и тут подворачивается древний артефакт. Глухой стук костей по доске. Алан и Сара Уиттл (Бонни Хант в её невротичном будущем) активируют механизм. Вязкий вакуум камина всасывает мальчика в зелёную бездну. Точка невозврата пройдена. Спустя двадцать шесть лет особняк Пэрришей превратился в гниющий склеп. Сюда завозят свежее мясо: сирот Джуди (Кирстен Данст) и Питера (Брэдли Пирс). Их родители стали лыжным удобрением где-то в Канаде. Две травмированные психики, запертые в пыльных стенах, находят всё тот же деревянный саркофаг. Бросок. На ковре материализуется лев, а кухню громят макаки. Инфекция вырвалась в реальный мир. ВИКТОРИАНСКИЙ ПСИХ И ЭДИПОВ СДВИГ А теперь препарируем главную опухоль этого карнавала. Ван Пелт (Джонатан Хайд в шизофреническом дуплете). Режиссёрская издёвка чистой воды: охотника-садиста, желающего пустить пулю в лоб Алану, играет тот же актёр, что и его деспотичного отца. Это не просто мужик с мушкетом, это материализовавшийся эдипов кошмар. Токсичный патриархат, упакованный в пробковый шлем. Ван Пелт шагает по рядам супермаркета со слонобоем, не моргнув глазом пробивая пулями банки с краской. Его мотивация первобытна — он хочет самоутвердиться через труп своего сценарного «сына». Безупречный психологический перелом, завёрнутый в лианы. «ПОБОЧНЫЙ СБРОД И МУСОРОПРОВОД» Маховик хаоса перемалывает и второстепенный шлак. Возьмём Карла Бентли (Дэвид Алан Грир). Чернокожий работяга, чью биохимию и будущее методично разрушает белая привилегия Пэрриша. Сначала мелкий Алан саботирует прототип кроссовка, отправляя карьеру Карла в унитаз. Спустя десятилетия пространственная аномалия настигает Бентли уже в полицейской форме — гигантские плотоядные растения и обезумевшие носороги превращают его патрульную машину в смятую фольгу. Искреннее, первобытное отчаяние на лице Карла — это шедевр комедийной трагедии. Рядом мечется Тётя Нора (Биби Нойвирт) — апофеоз взрослой импотенции. Клиническая невротичка пытается продать проклятую недвижимость, пока гигантские москиты пробивают хоботками лобовые стёкла. Она — идеальный срез общества, которое пытается игнорировать апокалипсис ради ипотеки. «Идея игры, которая имеет реальные, физические последствия в нашем мире, — это невероятно мощный концепт для детской психики» © Крис Ван Оллсбёрг — Автор оригинальной книги «ЦИФРОВОЙ ГНОЙ И ЛАТЕКСНЫЙ СТРОЙ» Вскрываем сценарные нарывы. Графические обезьяны образца девяносто пятого года — это визуальная гангрена. Они двигаются как спазмирующие куски мыла, ломая физику кадра и заставляя глаз кровоточить. Продюсерская жадность до модных пикселей убила плотность в этих сценах. Дальше вступает архитектурная шизофрения самого особняка. Игра генерирует внутри гостиной полноценный муссон. Вода топит первый этаж, крокодилы жрут антиквариат, но фундамент держится на кинематографической наглости. Стадо носорогов сносит несущие стены, а второй этаж всё ещё висит в воздухе, презирая гравитацию. Но этот грязный замес работает намертво. Почему? Потому что там, где цифра лажает, вступает суровый олдскул. Аниматронный лев дышит, скалится и воняет первобытной угрозой. Плотоядный цветок смыкает лепестки с глухим звуком гильотины. И над всем этим возвышается Взрослый Алан (Робин Уильямс). Он не играет здесь клоуна. Он транслирует концентрированное ПТСР. Это двенадцатилетний мальчик, запертый в волосатом, израненном теле взрослого мужика. Каждое его вздрагивание при звуке барабанов — это физиологическая реакция на пережитый ад. Он продаёт этот животный ужас настолько правдоподобно, что ты прощаешь этому миру любые логические кровотечения. Эта история — не семейная прогулка по зоопарку, а безжалостный тест на выживание. Бросай кости, глотай пыль, смотри в пустые глаза своих страхов, пока они не откусили тебе голову, и никогда не жди пощады от куска дерева. 10 из 10

Для кого-то, возможно, одна тысяча девятьсот девяносто пятый год - это очень далеко. Но не для всех. Кому-то кажется, что он был относительно недавно. Но насколько сильно изменилось кино! С первых кадров оригинального фильма 'Джуманджи' с замечательным Робином Уильямсом, который уже не с нами, бросается в глаза разительный контраст. Америка тогда и сейчас - это две разных Америки. В начале фильма предстает чистая, безопасная, стерильная Америка шестидесятых. Америка для кино. И она и должна быть именно такой. Моря жестокости, извращений, крови и насилия, которые заполонили современное кино - это не искусство. Это растление. Но сегодня не об этом. Помимо образа Америки и американского общества... Даже не так. Помимо образа простой американской жизни, ежедневного быта, также заметно, насколько американское кино девяностых было лучше современного цифрового. Картинка совсем другая. Другие цвета. Они более мягкие. Кинопленка слегка размывала изображение, присутствуют эффекты ореолов. Это делает кино поэтичным, а каждый кадр больше похож на картину в музее, а не на фильм. Другие люди, другие костюмы и реквизит. Другой темп и приемы съемок. На выходе зритель видел высокое искусство. Искусство в каждом кадре. Сейчас о таких 'мелочах' думают немногие. Это слишком дорого, долго и сложно. Качество и уровень кинематографа заметен не только визуально. Это ощущается еще и в проработке сценария и в различных, используемых в фильме, приемах. Например, использование связующих сцены артефактов. В 'Джуманджи' это памятный камень с текстом, который является ключом для зрителя. Он связывает историю во времени. Старинная настольная игра с древними росписями - это не современный безликий планшет или телефон. Это прекрасный пример использования предметов для создания верной атмосферы. Такой объект куда более вместителен для воображения и позволяет человеку учиться мечтать. Там ведь столько таинственности и неизведанных потаенных мест. Столько скрытых приключений. Современные устройства таких ощущений не подарят. Для этого человеку нужно иметь внутри себя соответствующий инструмент - воображение. А какое великолепное звуковое сопровождение. Какие сочные басы у львиного рыка! В 'Джуманджи' идеальный сценарий, где события очень гармонично переплетены в прекрасную и увлекательную историю для детей любого возраста. Любопытно, что авторы видят разницу между миром условных шестидесятых и условных девяностых. Для них - бездомные, греющиеся у железных бочек - это символ разложения и распада. Из наших дней хочется им сказать, что это были лишь 'цветочки'. В фильме очень поэтично и откровенно показано влияние времени на человеческую жизнь. Уделяется внимание значимости близких отношений, родительской любви и заботы. Щемящее чувство испытает при просмотре любой не потерявший человеческую душу зритель. Сейчас подобных чувств сторонятся и стараются избегать в кино. Даже больше - сейчас стараются сделать так, чтобы люди забыли эти чувства. Взрослые и дети в этом фильме действуют сообща. Они помогают и поддерживают друг друга. Нет смещения баланса. Хотя, в 'Джуманджи' детишки способны на коварство и манипулирование. Они достаточно умны, а взрослые эксцентричны, но есть правильное отношение к родителям. Это что-то вечное и светлое. 'Папа никогда не поднимал на меня руки', - говорит главный герой устами Робина Уильямса. Персонажи в фильме выглядят ожидаемо. Насколько получился колоритный охотник. Злые обезьяны. Темнокожий полицейский. Все эти участники большой игры не вызывают у зрителя дисгармонии и негативных эмоций. Все они созданы и воплощены на экране с любовью и вниманием и к работе, и к зрителю. И на фоне современного кино все это выглядит на совершенно другом уровне созидания. Венчает фильм его прекрасный гармоничный и чуть-чуть открытый финал. Есть шероховатости с точки зрения логики, но, честно говоря, эти моменты даже не хочется разбирать из-за того, что фильм являет собой настолько добрый и теплый подарок для зрителя, что остальное перед этим меркнет. Светлые девяностые и почти идеальное кино.