Я обвиняю

Демобилизованный офицер учит малолетнюю девочку писать, пишут они такие слова «Я обвиняю». Этой фразой Абель Ганс напичкал весь фильм: «Я обвиняю… Я обвиняю… Я обвиняю» и т.д. Почти до конца фильма, а длится он 2 часа 46 минут Ганс так и не проясняет кого или что здесь обвиняют. Вопреки расхожему мнению, являющемуся всего лишь домыслом, фильм не имеет никакой пацифистской или антимилитаристической направленности. Хотя при большом желании можно притянуть за уши какой-нибудь совсем робкий пацифизм, не более того. Ведь простой показ трупов солдат и скачущих скелетов сам по себе никакого идейного высказывания не несёт. Главный герой фильма – поэт. Нужно сказать, что именно ГЕРОЙ, здесь вообще характеры весьма упрощены и людского в них мало, только героическое. В финале фильма он выскажется так: «Солдат в моей душе убил поэта». Он был единственным пацифистом в этом фильме, но лишь в первой его части, пока не ушел офицером на фронт. Собственно этот герой и есть основной рупор автора фильма, через него и звучат обвинения. Поэт обвиняет. Очень и очень мило, но в этом фильме нет обвинений в адрес людей, спровоцировавших и организовавших мировую войну, получивших с неё ещё больше патологической власти и ещё больше денег, которых и так было абсурдное количество – об этом здесь ни слова, ни намека! Ни одного камня в огород правительств, толкнувших свои государства в эту бойню! Есть только мелькнувший намек на подобную дерзкую мысль - в одном из эпизодов будут кадры с письмами обреченных на гибель солдат и одно письмо будет содержать строчку: 'Будь прокляты те, кто начал эту войну!' Вот и всё, очень скромно и едва заметно. А теперь внимание! Абель Ганс устами поэта-солдата, в прошлом пацифиста, обвиняет всего на всего тех людей, кто не участвовал в войне, всевозможных тыловых крыс, тех, кто гулял, праздновал и наживался в то время, как другие за них воевали и умирали. И дальше задается вопрос: 'А не зря ли мы жертвовали собой, когда вы тут в тылу были безнравственны?' Вот такой тут пацифизм и антимилитаризм)))! В самом финале фильма спятивший поэт-солдат додумается в поэтическом угаре обвинить солнце за то, что оно освещает этот жуткий мир. Вот и все обвинения). Более того Ганс пропагандирует французский патриотизм, причем оголтелый, и делает это в жёсткой форме. Фильм сеет вражду. У главной героини, изнасилованной немецкими солдатами родилась девочка. Женщина возвращается домой из плена. Её отец, узнав об этой истории, уходит судя по всему на фронт мстить за её честь. Поэт, влюбленный в неё, собирается мстить таким же образом, но она уговаривает его остаться, тогда он, соглашаясь, говорит её дочке: «Я воспитаю тебя как француженку и когда ты вырастешь, то сама сможешь отомстить своему отцу». Во как! Этот фильм Ганса насыщен злобой, враждой между людьми, враждой к Германии, и всё это замешано на патриотизме, галльском боевом духе, чести, героизме, самопожертвовании и другой чепухе. Муж главной героини получает известие, что его жена попала в плен – в бешенстве он выскакивает из своего окопа, бросается в одиночку в окоп вражеский и пленяет порядка 10…15 врагов! Учитывая, насколько нелепо сделана эта нелепая, но абсолютно серьезная, сцена – она у всякого здравомыслящего человека должна вызвать истерический смех… но задача у этой наивной сцены – пропаганда! Фильм этот чрезвычайно далек от реализма, любого, в том числе и фронтового, несмотря на использование съемок настоящих солдат из настоящих боевых частей, кстати очень скромное использование и мало интересное.

Сюжет построен на шаблонном любовном конфликте: есть поэт, Жан Диаз, у поэта есть возлюбленная, Эдит. Она, к его сожалению, вот только-только вышла замуж за серьезного и мрачного мужчину Франсуа; но, несмотря на этот грустный факт, Жан всё равно продолжает любоваться своей возлюбленной и хоть немного, но радоваться жизни. Но вот какой неожиданный поворот: начинается война, и два угла этого любовного треугольника отправились на фронт: а дальше и начинается страшное… Штамп на штампе и штампом погоняет: даже тогда, когда люди были не столь избалованны сюжетным богатством, как сейчас. Тогда что же так впечатлило французского – да и мирового зрителя в этом фильме, что он стал одним из первых гимнов антимилитаристического кино? (не путать с пацифистским: несмотря на пацифистскую идеологию, это один из самых депрессивных французских фильмов вообще, особенно если смотреть на первую редакцию). Вот что пишет об этом американский критик Рональд Берген: «Антимилитаристское кино редко снимают во время войны, когда существует стремление убедить общественность в правильности происходящего. Фильмы, демонстрирующие, что в подобном конфликте нет победителей, появляются, когда война становится достаточно далекой, чтобы можно было избежать вспышек национализма и осудить её в целом как явление. Антивоенное кино более реалистично показывает всю жестокость войны и не дает однозначной оценки враждующим сторонам. Первая Мировая война стала, пожалуй, наиболее символической. Ни одна другая война в истории человечества не казалась столь напрасной, поэтому связанные с ней сюжеты было проще использовать для продвижения антивоенных взглядов. Картина «Я обвиняю» Абеля Ганса, описанная самим режиссером как «крик человека против враждебного лязга армий», показывает смерть, обман и безумие в окопах». Но только ли это? Несмотря на свой вполне определенный жанр, «Я обвиняю» лишен риторики своих собратьев, и по способу монтажа и особому киноязыку более всего близок к немецким экспрессивным лентам. Абель Ганс широко использует многократные экспозиции, впечатывание в кадр, деление кадра по горизонтали; эстетика «Я обвиняю» далека от того рафинированного декадентства, к которому режиссер явственно тяготел до войны: линии исключительно прямы, композиция проста, что позволяет зрителю не распылять внимание, и усиливает фактурность изображения. Но самое главное – невероятная метафоричность, аллегоричность фильма, те образы, которые мастерски создает режиссёр. Собственно, фильм по большей части из них и состоит: древний галльский дух за спинами воюющих французов, не то отплясывающий танец смерти, не то просто парящий и призывающий французский народ к победе; сравнение образа Жана Диаза одновременно как с Вергилием, так и с Данте из «Божественной комедии»; а знаменитая финальная сцена! Мертвые поднимаются из земли и выстраиваются в фразу «J’Accuse!», значащую по-русски «Я обвиняю»! Воистину, самая сильная и самая страшная сцена в фильме вообще; страшна она и тем, что этот практически открытый диалог со зрителем неизвестно от кого исходит – от режиссера? от всех этих бесславно погибших на войне? Впрочем, несмотря на острую и очевидную тематику смерти, «Я обвиняю» не лишён и «жизненных» мотивов: вообще жизнь настолько тесно переплетается со смертью, а любовь – с ненавистью, что тут сложно сказать, чего же больше. Эдит, изнасилованная немецкими солдатами, переживает моральную смерть – но в то же время рождает дочку; жизнь. Франсуа бредит воспоминаниями о своей жене, и Жан Диаз пытается написать за него письмо Эдит – жизнь; однако на Франсуа падает убитый солдат, которого тот не замечает – смерть. И так далее, и так практически в каждом эпизоде. Однако же, несмотря на попытки жизни пробиться сквозь ужасы войны, ничем хорошим это для неё не кончается: и особенно это заметно в образе главного героя. Несмотря на свое миротворческое пацифистское начало, под конец Жан Диаз ломается: оно и неудивительно, после всего-то пережитого им. Человек, хотевший быть наблюдателем, экскурсоводом для зрителей в самую пучину войны, оказывается замешан в ней – никто не уйдёт не испорченным из этой мясорубки. Так или иначе умирают все – и он, даже дважды: сначала убив в себе возлюбленного (отказывается от Эдит), затем – человека (разрывает поэму, которую читал своей матери), а после – физически. В интертитре в какой-то момент написано следующее: «солдат в его душе убил поэта; и он хохотал над тем безумцем, что когда-то писал поэмы о мире, наполненном сладостью жизни». Так же очень интересно поставлена в фильме светорежиссура: оно и неудивительно, это была суровая необходимость черно-белых фильмов, скажите вы. С одной стороны, конечно, да, а с другой – это всё же очень хорошо, когда свет несёт в себе дополнительные смыслы, и неважно, вызвано ли это острой надобностью из-за недостатка цвета или же просто такой художественный ход. В «Я обвиняю» свет играет невероятно важное значение: открытых – белых – пространств в фильме почти нет, а те, что есть, связаны либо с полем боя, либо с разбитым на нём кладбищем. Действие происходит преимущественно в закрытых помещениях - или окопах. Движение света выстроено таким образом, что создаётся полное ощущение того, что персонажи закрыты в склепе. А в сцене с умирающим и проклинающим солнце Жаном Диазом образ и вовсе становится реальностью; причем это касается не только того пространства, где он умирает – достаточно посмотреть на обтянутый светлой кожей череп и черные глаза, больше похожие на пустые глазницы, чтобы убедиться в правильности понимания режиссерского образного ряда – и испугаться. Возможно. На самом деле, можно многое говорить об этом шедевре немого кинематографа, но мне бы хотелось просто процитировать одного из коллег Абеля Ганса, сюрреалиста Муссинака: «Я обвиняю» следует либо полностью принимать, либо полностью отвергать». Конечно, так можно сказать про любой фильм и любой человек, имеющий свою позицию по этому поводу, но вот с «Я обвиняю» эта фраза выходит на другой уровень: ведь речь-то идёт не о фильме, а о восприятии войны вообще…