Короткий фильм об убийстве

С осторожностью подбиралась я к данному фильму по причине разочарования от увиденной ранее работы того же режиссера - «Короткий фильм о любви». Мрачное повествование… от начала до самого конца… Все картинки серо-коричневого цвета – дома, улицы, одежда, выражение лица и даже настроение любого персонажа… серые будни и неприветливое будущее растворяются в пелене безнадёги и безысходности… Ожидание чего-то дурного, беды, трагедии присутствует с первых кадров… это гул высоковольтных проводов… это ощущение тревоги окутывает тебя со всех сторон плотным туманом цвета хаки и при желании ты можешь его потрогать… ощущение навязчивое, липкое и неизбежное, фатальное… Момент совершения преступления – зрелище жуткое… холодок по спине и жар в голове… отводишь взгляд от экрана – и страшно… и противно… Реалистично. Реакция адвоката вызывает удивление. Эмоциональная зыбкость и чрезмерная чувствительность выглядят странно и не убедительно. Сильный фильм. Фильм, в котором нет пустословия и бестолковых сцен. Фильм, который с первых кадров притягивает внимание и цепко держит интерес Зрителя до самых титров. Спасибо авторам и каждому актеру за достойную работу. С уверенностью могу сказать - данная работа режиссера, приятно удивила… фильм, безусловно, на порядок выше истории «… о любви»

Самый пронзительный фильм о самой короткой из десяти заповедей – шестой – был снят гуманистом Кесьлёвским в 1987 году. Это полноформатная версия пятого из 10 фильмов его телецикла «Декалог», о котором в свое время лестно отозвался (и даже написал статью) Стэнли Кубрик. Убийства в этом кино вынимаются друг из друга, как матрешки, однако логика доставания другая – от малой к большой. Сначала мы достаем крысу, потом кота, затем маленькую Марысю, Яцек вопиюще неумело совершает свое по-детски неосмысленное деяние, потом наступает очередь карающего правосудия – эта «матрешка» становится кульминацией и развязкой фильма. В композиционной градации очевиден рост авторской эмоциональности – сочувствия. Но особый интерес здесь вызывает не «матрешечная» структура, а прием композиционного кольца. Мы начинаем просмотр с дикой живодерской игры, а заканчиваем его сценой торжества закона, регламентированной, сдержанной, холодной, чистой до стерильности. Внешне эпизоды разные, но внутренне они похожи, легко догадаться, чем – варварской сутью. «Не убий» можно нарушить хаотично, дико, стихийно, неосознанно, а можно – безупречно технично, логично и справедливо. Яркий, публицистически актуальный, острый и откровенный протест против убийства и насилия. И, казалось бы, говорить больше не о чем. Однако главные выводы фильма кроются не в торжестве зла, насилия, смерти. Они – в слезах адвоката Петра. Он рыдает, как дитя, сентиментально, без стеснения, со всей чистотой и наивностью горя. Каждый сам ответит, почему он так убивается: от жалости, сострадания, несправедливости случившегося, от собственного бессилия переломить систему… А может, он рыдает о себе? Только в обществе, где колокол звонит по всем, по всем раскалываются чьи-то головы и раскачиваются тела повешенных, где всем, как этому адвокату, свойственнее слезы, чем гнев (даже если он праведный), возможно торжество заповеди «Не убий», не только формальное, но сердечное ее исполнение. Это кино о вере в людей и в их спасение. Слова Яцека в финале такие пронзительные и детские: «Пожалуйста, я не хочу!». Слова Петра – такие убедительно взрослые, исполненные ответственности, вины и желания сделать все, что от него зависит, чтоб победить зло: «Я никогда не скажу «всё»!». Поражает человечность режиссера. Действия Яцека жестоки, безобразны, хаотичны, бессмысленны, но для него он именно человек – неопытный, растерянный, одинокий в огромном мире неуютной Варшавы (оператор Идзяк использовал сотни зелёных светофильтров, исказивших цветовую гамму и сделавших небо города жёлтым, как прокисшая моча, а лица горожан – пепельно-серыми, как у покойников). Ничтожнейший из ничтожных не обезличен – у Яцека живое лицо. Лицо полуребенка с тоской по чистоте Первого Причастия и по потерянной сестре. Нам не дают четких мотивировок (психологических и социальных) его действий, но подспудно понятно, что его сломала несправедливость мира. Мы имеем возможность испытать предельность личного его восприятия, включиться в его жизнь, где есть сестра, мать, девушка, мечты, и в то же время пережить предельность дистанцирования от него – в ритуализации, регламентации сцен суда, тюрьмы. Но нота, когда-то задетая Пушкиным в «Медном всаднике» в разговоре о судьбе маленького человека («бедный, бедный мой Евгений»), ни на минуту не затихает, и в нормальном зрителе частное страдание героя отзывается сильнее, чем тожество общего закона. И, возможно, этот зритель задаст себе вопросы, уместно ли с общими мерками подходить к каждому частному случаю, и сколько справедливости во всеобщей, до автоматизма доведенной справедливости, есть ли она там вообще… Яцек, как Евгений в «Медном всаднике», – маленький человечек в несложной истории любви, горя и стихийного насилия, необъяснимого законами логики. Неумный, неоригинальный, ничем не отличающийся от простых парней из провинции. У того погибла девушка, у этого – любимая сестра. Жизнь сошла с привычных рельсов. Не видит ли наш Яцек в таксисте виновника своих бедствий, как свихнувшийся Евгений – в памятнике? Возможно, для него это такой же «горделивый истукан» самодовольства и успеха. Бедный, бедный Яцек – воплощение крайнего бессилия личности, одинокой, обособленной, незначительной (и для государства, и для истории). Он также оглушен, ослеплен, «утоплен» большим городом, он также «безумен» в своем протесте. Запомнился один эпизод. Думаю, на него обратит внимание любой киноман. В желании непонятно чего Яцек долгое время бессмысленно блуждает по Варшаве, заходит в кино, там идет фильм о любви, но кассир говорит, будто фильм плохой, тем самым отменяя возможность в контакте с искусством избежать страшного. Пока оно всё плохое, чтобы остановить нарушение 6й заповеди: и государством, и человеком, и законами, и индивидуальной волей людей. Самокритика режиссера прекрасна. Призыв к искусству очевиден: нужны хорошие фильмы о любви… Они могут кого-то уберечь от страшного, отменить грех. Вы в это верите? Прозаичность и простота веры в действенность искусства – личный мятеж режиссера против любого насилия, прежде всего законного, незыблемого, как памятник. В финале фильма слезы прекраснодушного Петра лишены вкуса «тщетного милосердия». Даже если торжествует «Убий», но в ответ просто текут слезы, включается идея спасения, спасительной победы добра. Эти слезы работают, милосердие даже в виде слез не бывает напрасным. Оно непонятным образом работает в нас. Яцек работает в нас… P.S. Один эпизод «Места встречи изменить нельзя» братьев Вайнеров имеет полное созвучие с этим фильмом. Старик в исполнении Гердта говорит: «По моему глубокому убеждению, преступность у нас победят не карательные органы, а естественный ход нашей жизни. Человеколюбие, милосердие». Шарапов спорит с ним: «Нет, с бандами покончим мы, то есть карательные органы». Ответ старика утопически прост: «Ошибаетесь, молодые люди. Милосердие — доброта и мудрость».