Двенадцатая ночь, или Что угодно

Когда комедия становится драмой, это уже не смешно. Совсем. То, что по замыслу автора было веселой игрой в переодевание, стало фальшивым фарсом. Неудачное смешение условности пьесы (сказочная страна, вневременные образы) и правдоподобия (не правды) воплощения разочаровывает. Ведь реалистичный военный мундир только подчеркивает, что перед нами хорошенькая девушка, а преувеличенные эмоции и чрезмерная жестикуляция, возможно, были бы оправданны в театре, но при перенесении действия в конец 19 века выглядят странно и чужеродно. Режиссеру явно отказало чувство меры.

Двенадцатая ночь – окончание рождественского веселья, день, после которого святочный разгул сменяется однообразной повседневностью. Это праздник перевоплощения, когда король должен стать простолюдином, а в правители избирают того, кому попадется фасолинка из праздничного пирога. «Двенадцатая ночь» Тревора Нанна, следуя логике шекспировского текста по части перевоплощений и смещенных ролей, словно бы запускает время в обратном направлении: от скуки к безудержному веселью, из XIX века в XVII. Светлую, в трактовке Шекспира почти волшебную, Иллирию, Нанн поначалу изображает царством скорби и уныния, где оба правителя, сидят запершись в своих замках и тоскуют: графиня Оливия по погибшему брату (а больше потому, что ей просто нравится тосковать), а герцог Орсино – по Оливии (а больше по смутному образу любви – с возвышенными чувствами и страстными движениями души). Перенеся действие комедии в XIX век, режиссер точно угадал с атмосферой застегнутой на все пуговицы викторианской Англии, с ее бархатными портьерами, заглушающими свет, и строгими черными костюмами, создающими ощущение вечного траура, – мира, где бездумное веселье в глазах общества приравнивается к преступлению. Переодетая мальчиком Виола у Нанна работает не только посредником между Орсино и Оливией, но и своеобразным проводником между настроениями первой и второй частей фильма: затаенная тоска по брату, которого она считает погибшим, накладывается на в сущности карнавальную необходимость притворяться. Из страдания и, больше, сострадания возникает настоящая, а не идеально-придуманная, любовь, которая требует уже не созерцательных размышлений, а энергии и активности. Челноком перебегая от дома к дому, Виола выстраивает парадоксальный любовный треугольник и вытягивает однообразно и немного занудно тоскующих правителей на свет божий, наполняя сюжет жизнью, звуками и красками. Превращение завершается появлением Фесте – шекспировского шута с говорящим, праздничным именем, волей режиссера превращенного во всезнающего странника, – бесспорного Lord of Misrule, который дергает за нити всех участников представления. Подчас слишком размеренное в начале фильма, во второй части действие заметно разгоняется, и траурная чопорность завязки неумолимо скатывается в традиционную для шекспировских комедий буффонаду с перевязанными крест-накрест желтыми чулками, комическими недодуэлями, подложными любовными записками, шуточными песнями и идиотскими танцами. К чести Нанна, переход к родной для Шекспира стилистике елизаветинского театра совершается естественно и незаметно: на первый план постепенно, шаг за шагом выходят короли «пирогов и хмельного пива», оставляя в дураках королей de jure, не способных за своими выдуманными страданиями разглядеть, что творится в их владениях. В итоге сиятельным вельможам остается только смиренно принять безумие мира, в котором несовершенные эмоции побеждают идеальные образы, – ко всеобщему удовольствию. По версии Нанна «Как вам будет угодно» – это не дежурный ответ прислужника, а фаталистический взмах рукой, признание непреодолимой власти высших сил, и в этой горьковатой шутовской мудрости шекспировский дух ощущается куда сильнее, чем в текстово-костюмной точности.