Нимфоманка: Часть 1

«Нимфоманка» балансирует между высоким искусством и откровенной эксплуатацией тела, между душераздирающей откровенностью и нереальным цинизмом, тем не менее снятый в формате самой настоящей исповеди, истории, которая струится, как темная река, унося с собой все — невинность, боль, отчаяние и ту странную, горькую свободу, которую обретают лишь те души, что заплутали в сумраке темной стороны жизни и достигли самого дна... Если вкратце о сюжете, то 'Нимфоманка' начинается с того, что пожилой холостяк Селигман (потрясающе сыгранный Стелланом Скарсгардом) находит избитую и покрытую кровавыми ранами женщину по имени Джо в переулке и приводит её домой по доброте душевной, а она решается поведать ему о своей жизни. Итак, она — нимфоманка, секс для нее стал и проклятием, и спасением, и языком, на котором она говорит с миром. Прогулка по аллее воспоминаний берет свое начало в чистой эстетике: перед зрителем красивая картинка и реалистичная съемка прямо с рук (мне даже местами напомнило 'Лолиту' Лайна 1997 года). Детство Джо — это первые, робкие прикосновения к собственному телу, будто к тайне, а потом... Мужчины, еще раз мужчины, бесконечное множество мужчин, и каждый, как страница в книге, которую она лихорадочно перелистывает, пытаясь докричаться до чего-то важного. Отец, холодный и далекий, умирает у неё на руках, а она в это время думает о другом — о том, как пусто становится внутри, когда чувства превращаются в механический акт. И расплата за похоть неминуема... 'Секретный ингредиент секса — любовь'. В её жизнь врывается Джером (Триер использует кольцевую композицию в его случае, так как именно Джером был первым половым партнером главной героини, и завершается исповедь тоже... Как бы это сказать..? 'Действием' с его стороны) — мужчина, который не любит, а владеет, и волей злодейки-судьбы, согласно сюжету, появляется буквально из ниоткуда в самые неожиданные моменты... Боль для Джо становится единственным способом почувствовать себя живой, а потом — падение, преступление, кровь. И в финале — жестокая ирония: тот, кто выслушал её исповедь, предает её самым бесчеловечным образом... 'Нимфоманка' — это не просто фильм о сексе, это притча о том, как легко потерять себя в погоне за тем, что, кажется, должно принести наслаждение, но в итоге оставляет лишь пепел на (половых!) губах, о болезни, вытесняющей букву 'р' из аксиомы 'тело — храм', наглым образом вставляя корыстную 'л'. Ларс фон Триер, этот вечный провокатор, будто берет в свои руки кинематографический скальпель, чтобы вскрыть не столько человеческую плоть, сколько ее метафизическую оболочку... Съемочная манера здесь — это холодное, можно даже сказать клиническое наблюдение, будто режиссер изучает свою героиню под микроскопом, препарируя каждый ее вздох, каждый жест, каждую клеточку, каждый потаенный, самый интимный, казалось бы, уголок... Камера не просто фиксирует события — она проникает под кожу, в нервные окончания, в те темные закоулки души, где прячется и стыд, и сладострастие, и безумие. Этот прием даже кажется чрезмерным, словно режиссер, увлекшись анатомированием, забыл, где заканчивается откровенность и начинается уже просто физиологический атлас, перетекающий в детализированное, местами очень мерзкое порно... И вот здесь — главный камень преткновения лично для меня! Триер, словно одержимый демоном перверсии, нагружает киноленту таким количеством откровенных сцен, что они перестают быть инструментом повествования, превращаясь в самоцель. Да, тело здесь — это текст, да, секс — метафора, но когда метафоры повторяются с настойчивостью метронома, они теряют всякий смысл! И это уже не провокация, а скорее утомительное повторение одного и того же мотива, как если бы виртуозный пианист вместо сложной симфонии бил по одной клавише с монотонным упорством. Тем обиднее, что за этим шквалом плоти порой теряется тонкая, почти шекспировская драма женщины, которая ищет себя в лабиринте собственных желаний. Шарлотте Генсбур (актрисе, исполнившей роль главной героини) удается вытащить на своих хрупких плечах всю тяжесть образа — ее лицо, ее глаза, ее усталость говорят куда больше, чем все эти бесконечные, утомительно натуралистичные сцены. В итоге 'Нимфоманка' оставляет двойственное ощущение: с одной стороны — это смелый, почти безумный эксперимент, попытка говорить о табуированном без прикрас. С другой — Триер, как бы увлеченный игрой в шокирование, порой забывает, что даже самый откровенный разговор требует не только правды, но и смысла. А когда смысл тонет в ворохе телесных откровений, зритель вправе спросить: это все еще кино — или уже манифест режиссерского эго? P. S. Короче говоря, мой вердикт без всех этих бешеных текстовых потоков таков: фильм смелый, необычный и чудовищно честный! Он однозначно стоит вашего внимания! Единственное... Предварительно советую запастись терпением и готовностью смотреть на не самые лицеприятные изображения гениталий, а сразу по окончании просмотра перебить чем-то добрым и родным. Советские фильмы подойдут безукоризненно, ведь... В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ СЕКСА НЕ БЫЛО. Автор: элли мАлина

Буду честен. Я включил фильм Ларса фон Триера, чтобы почувствовать себя смелым и интеллектуальным. По началу так и было. Потом я почувствовал себя немного грязным. А под конец – человеком, который хочет обнять собственную тень. Всё это – эффект первой части Нимфоманки. Всё начинается с пустого экрана. Тени, звуки, треск воды, ржавый шум мира. Триер будто готовит: «Смотри не глазами, смотри кожей». И ты привыкаешь слышать, как темнота скребётся за стенкой. Как пауза между репликами становится громче самой реплики. Ну а потом – Рамштайн. Триер строит повествование, как сборник рассказов, которые случайно оказались исповедью. В первой главе – введение, в пятой – финал, почти что эпилог. А между ними «Офис» на минималках, сцена с Умой Турман, где хочешь одновременно смеяться и подать в суд за причинённую душевную боль, и чёрно-белая комната, где умирает любовь, но почему-то пахнет Бахом и лекарствами. Местами это уморительно. Особенно когда после обсуждения оргазмов внезапно идёт лекция о рыбалке. Но смех здесь хищный. Он сбивает дыхание, ведь в один момент кто-то с комом в горле скажет: «Если бы это была шутка, это была бы очень жестокая шутка», и ты понимаешь: тебя подловили. Ты смеялся, но не имел права. Добро пожаловать в мир, где искусство смеётся с тобой, а потом над тобой. Триер как будто выступает человеком, который дарит тебе красивую шкатулку, а потом тихо напоминает, что внутри сложил твои старые обиды. Он мастер крайностей. Рамштайн и Бах, похоть и любовь, грязь и нежность. Это кино про то, как ничто не существует в чистом виде. Каждая страсть — это боль, а каждое признание — риск. Сердце сюжета можно, конечно, препарировать через психологию. Мама холодная, а дочка ищет тепло в постели. Но если честно… Это не об этом. Это про искренность. Про то, как страшно бывает сказать: «Я хочу. Мне надо. Я не могу по-другому». Про то, что у каждого есть нимфоманские секреты, не обязательно про секс, а про признание, значимость, про власть или спасательство. Нам страшно в них признаться. Но мы жаждем. И страдаем. А ещё это буквально рассказ. История побитой, измученной девушки тихому, рациональному мужчине. Она говорит, он слушает. Она исповедуется, он деконструирует. Но мы не знаем, говорит ли она правду. Возможно, это вообще не важно. Потому что суть не в том, что было, а в том, что она выбрала для своего рассказа. Я поставил 8,5. Хотя, возможно, ещё потом добавлю. За то, что можно пересматривать, и каждый раз будет по-другому. За то, что здесь говорят про секс, но подразумевают одиночество. За то, как сложно быть собой, если ты никогда с собою не встречался. И главное – за то, что в мире, где честность чаще всего стыдливо упаковывают в метафору, кто-то решился развернуть израненную душу на крупном плане. И показать, как она дрожит. Танцует. В темноте. Под Баха. На фоне чьей-то любви, которая уже ушла. 8,5 из 10 Не за эротизм. За то, как больно может быть собой.