Моя мать

Кристоф Оноре чуть более, чем наполовину является режиссёром буржуазным, нарочито лощенным и переслащенным в своей неприкрытой педантичности и эстетичности. Выпорхнув из гнезда небезызвестного Кайю дю синема, Оноре мировоззренчески далек что от Годара, что от Трюффо, что от Эсташа, снимая, за исключением, пожалуй, дебютной ленты «Мужчины Сесиль Кассар», но сильнее всего третьей его по счету режиссерской работы «Моя мать» и более позднего «Мужчины в ванной», — не ревизионистское, провокационное и гиперреалистическое кино, а конъюнктурно-открыточное, призывно-чувственное и примиряющее серую будничность мещанства и консьюмеризм буржуа, слепо живущих и тупо жующих. Оноре, в отличии от появившегося чуть раньше Гаспара Ноэ, отторгал из себя всякую диалектику бунта, не примыкая ни к новым левакам, ни к старым контрреволюционерам, хотя и на уровне синефильского познания впитывая в себя находки Беккеров и Луи Маля, от которого в первую очередь Оноре перенял манеру чрезвычайно аккуратно говорить о табуированных темах, все в той же «Моей матери» 2004 года, к примеру, за основу сюжета которой был взят роман левака-антифашиста, чувственного анархиста и философа постмодернизма Жоржа Батая, своим литературным текстом благодаря Оноре встроенному в современный социальный контекст, когда уже понятие пресловутой свободы вкупе с тотальным отрицанием нравственности обрело беспрекословное свое воплощение. Ma mere, так подозрительно созвучное Ma mort (моя мать и есть моей смертью), иллюстрирует в манере типичной семейно-бытовой драмы, таковой по сути ни в коей своей мере не являясь, скорее принадлежа к трансгрессивным философским шокодрамам, сходясь в торжественной тождественности с Пазолини и Брейя, батаевскую философскую идею об опыте экстаза, познания невозможного, деструктивного, иррационального, разьедающего серной кислотой все существующие постулаты, нормы, фиктивные по определению формы морального самосознания. Нигилизм hoc est quod. Батай, этот певун социального дна, тем не менее в отличии от Жана Жене не обретал красоту в порнографической демонстрации мерзостей, но, глядя на подлунный мир из смрадного колодца, интуитивно находил ключи к спасению общества, погрязнувшего чёрт те в чем. Опыт социального нездоровья, тотальной патологии как парадоксальный метод катарсического очищения, оттого в «Моей матери» финал порождает отрицание сладостного падения; герой Луи Гарреля, закрепляющего за собой типаж порочной невинности, не желает умирать, гноя и истлевая, просто потому что так хочет его Мать, распутная и безумная Элен, бросившая его сперва напроизвол, потом бабушке, потом не менее колоритному отцу, тихоне-девианту, не давшему сыну ничего. Но Мать, сызнова ворвавшаяся в его хаотичную жизнь, намерена его лишить даже этого «ничего», открыв ему свой мир, где доступно всё и все, которая наслаждается своим существованием грязной проститутки, и считает своего сына кем-то большим, чем просто сыном. Между тем, «Моя мать» Оноре при всем филиппике финального трагического эпизода, этого крика отчаяния, не без эксплуатационного наслаждения говорит словами Батая о единении «области эротического экстаза, с могуществом смерти лишающего нас разума, и области окончательной смерти». Эрос и Танатос, что идут рука об руку, и в ряде эпизодов фильма Оноре показывает батаевское отношение к сексу и смерти через преодоление непреодолимого: от смущения до страха. Тема инцеста теряется на периферии, когда к катехизису перверсий, в мире Элен воспринимаемых без дикого отвращения, добавляется некрофилия и каннибализм. Да, намёками, Оноре не позволяет себе маргинально эстетствовать, предаваясь стилю порнографического гиперреализма; тем очевиднее, что Жорж Батай и Габриэль Витткоп одинаково относились с предвосхищением к темам запретного, поскольку поиск немыслимого удовольствия поставлен им превыше всего. Оттого Элен, проститутка не ради обогащения, но идейная, решает за сына кем и чем ему быть, не понимая, что далеко не каждый готов быть раздавленным сей социальной мерзотой. Кристоф Оноре, несомненно, понимает парадоксальность батаевского текста, а потому отсекает от него чрезмерный имморализм, выдерживая вплоть до финала роль эдакого наблюдателя, эдакого кафкианского постороннего, который смотрит на тотальное нисхождение в бездну главных героев, не предпринимая ничего конкретного, но и не вовлекаясь полноценно в этот сферический балаган уродов и выродков. Которых зритель видит глазами Пьера. Пьера, что не в силах противиться воле своей названной матери. Пьера, который обречён не получать экстаз от отрицания всего, но лишь страдать, тлея в саморазрушении. Мать с успехом выскоблила из него душу, завладела не в переносном, а в прямом смысле его телом, сделав его член своей собственностью и решив за него: нужно ли ему иметь вообще столь познавательный опыт мрака или нет. Но, по Батаю, тяга к сексу, что рифмуется с притяжением к смерти, является первоосновой сущностного понимания бытия, его непрерывности, нескончаемости, даром что этим процессом руководит совершенно конченная мамаша.

Кристоф Оноре чуть более, чем наполовину является режиссёром буржуазным, нарочито лощенным и переслащенным в своей неприкрытой педантичности и эстетичности. Выпорхнув из гнезда небезызвестного Кайю дю синема, Оноре мировоззренчески далек что от Годара, что от Трюффо, что от Эсташа, снимая, за исключением, пожалуй, дебютной ленты 'Мужчины Сесиль Кассар', но сильнее всего третьей его по счету режиссерской работы 'Моя мать' и более позднего 'Мужчины в ванной', - не ревизионистское, провокационное и гиперреалистическое кино, а конъюнктурно-открыточное, призывно-чувственное и примиряющее серую будничность мещанства и консьюмеризм буржуа, слепо живущих и тупо жующих. Оноре, в отличии от появившегося чуть раньше Гаспара Ноэ, отторгал из себя всякую диалектику бунта, не примыкая ни к новым левакам, ни к старым контрреволюционерам, хотя и на уровне синефильского познания впитывая в себя находки Беккеров и Луи Маля, от которого в первую очередь Оноре перенял манеру чрезвычайно аккуратно говорить о табуированных темах, все в той же 'Моей матери' 2004 года, к примеру, за основу сюжета которой был взят роман левака-антифашиста, чувственного анархиста и философа постмодернизма Жоржа Батая, своим литературным текстом благодаря Оноре встроенному в современный социальный контекст, когда уже понятие пресловутой свободы вкупе с тотальным отрицанием нравственности обрело беспрекословное свое воплощение. Ma mere, так подозрительно созвучное Ma mort (моя мать и есть моей смертью), иллюстрирует в манере типичной семейно-бытовой драмы, таковой по сути ни в коей своей мере не являясь, скорее принадлежа к трансгрессивным философским шокодрамам, сходясь в торжественной тождественности с Пазолини и Брейя, батаевскую философскую идею об опыте экстаза, познания невозможного, деструктивного, иррационального, разьедающего серной кислотой все существующие постулаты, нормы, фиктивные по определению формы морального самосознания. Нигилизм hoc est quod. Батай, этот певун социального дна, тем не менее в отличии от Жана Жене не обретал красоту в порнографической демонстрации мерзостей, но, глядя на подлунный мир из смрадного колодца, интуитивно находил ключи к спасению общества, погрязнувшего чёрт те в чем. Опыт социального нездоровья, тотальной патологии как парадоксальный метод катарсического очищения, оттого в 'Моей матери' финал порождает отрицание сладостного падения; герой Луи Гарреля, закрепляющего за собой типаж порочной невинности, не желает умирать, гноя и истлевая, просто потому что так хочет его Мать, распутная и безумная Элен, бросившая его сперва напроизвол, потом бабушке, потом не менее колоритному отцу, тихоне-девианту, не давшему сыну ничего. Но Мать, сызнова ворвавшаяся в его хаотичную жизнь, намерена его лишить даже этого 'ничего', открыв ему свой мир, где доступно всё и все, которая наслаждается своим существованием грязной проститутки, и считает своего сына кем-то большим, чем просто сыном. Между тем, 'Моя мать' Оноре при всем филиппике финального трагического эпизода, этого крика отчаяния, не без эксплуатационного наслаждения говорит словами Батая о единении 'области эротического экстаза, с могуществом смерти лишающего нас разума, и области окончательной смерти'. Эрос и Танатос, что идут рука об руку, и в ряде эпизодов фильма Оноре показывает батаевское отношение к сексу и смерти через преодоление непреодолимого: от смущения до страха. Тема инцеста теряется на периферии, когда к катехизису перверсий, в мире Элен воспринимаемых без дикого отвращения, добавляется некрофилия и каннибализм. Да, намёками, Оноре не позволяет себе маргинально эстетствовать, предаваясь стилю порнографического гиперреализма; тем очевиднее, что Жорж Батай и Габриэль Витткоп одинаково относились с предвосхищением к темам запретного, поскольку поиск немыслимого удовольствия поставлен им превыше всего. Оттого Элен, проститутка не ради обогащения, но идейная, решает за сына кем и чем ему быть, не понимая, что далеко не каждый готов быть раздавленным сей социальной мерзотой. Кристоф Оноре, несомненно, понимает парадоксальность батаевского текста, а потому отсекает от него чрезмерный имморализм, выдерживая вплоть до финала роль эдакого наблюдателя, эдакого кафкианского постороннего, который смотрит на тотальное нисхождение в бездну главных героев, не предпринимая ничего конкретного, но и не вовлекаясь полноценно в этот сферический балаган уродов и выродков. Которых зритель видит глазами Пьера. Пьера, что не в силах противиться воле своей названной матери. Пьера, который обречён не получать экстаз от отрицания всего, но лишь страдать, тлея в саморазрушении. Мать с успехом выскоблила из него душу, завладела не в переносном, а в прямом смысле его телом, сделав его член своей собственностью и решив за него: нужно ли ему столь познавательный опыт мрака или нет. Но, по Батаю, тяга к сексу, что рифмуется с притяжением к смерти, является первоосновой сущностного понимания бытия, его непрерывности, нескончаемости, даром что этим процессом руководит совершенно конченная мамаша.