Кадош

Людям, мыслящим рационально и не знающим пока языка мистики, для которой нет существенной разницы между человеческим сердцем и астрономией или физикой; для которой ни тысяча лет, ни воображаемый миллион ничего сами по себе не могут изменить; словом, для людей, считающих себя нормой в гордой современности, насчитывающей всего пару столетий, но сумевшей за это время подвергнуть анализу и разрушить всё и вся... для таких людей фильм — скучная и затянутая лента о том, как и анахроничны и антигуманны религия и догматизм. Для людей, мыслящих секулярно это фильм о пропасти, лежащей между миром бессмысленных табу и запретов, доживающего свой век в грязных гетто на задворках мегаполисов — и миром разума и свободы. Для немногих оставшихся это фильм о том, что выбор между добром и злом, между деспотизмом и жертвой, между властью любви и любовью к власти слишком важен для каждого лично, чтобы полагаться на гены и традицию. Нельзя выбрать Варавву и сохранить любовь — и две тысячи лет не могут ничего изменить.

«Кадош» - лента израильского режиссера Амоса Гитая, работающего в кино на протяжении трех десятилетий, но не утратившего профессионального чутья в отношении социальных и нравственных проблем. Картина в полной мере демонстрирует правоту слов Спасителя о том, что буква убивает, а Дух животворит: зритель сталкивается с нелицеприятными, а порой и откровенно отвратительными последствиями религиозного буквоедства, ставшего в свое время причиной отвержения фарисеями Христа, и укоренившиеся в современном талмудическом иудаизме. Даже минимальный уровень рассудительности и благоразумия дает понять, что такое понимание Бога, которое продуцирует современная иудейская религия не просто бесплодно, но даже нелепо: такова замечательная ироническая сцена обсуждения иудеями процесса заваривания чая в субботу, которая может войти в проповеди современных православных священников как обличение обрядоверия, его абсурдности в глазах Бога. Но Гитай – человек светский, потому его интересуют в первую очередь, не столько нравственные, сколько социальные последcтвия обрядоверия: иудаизм, будучи традиционной, монотеистической религией должен укреплять семьи, а он их разрушает во имя соблюдения буквы Закона. Этот аспект иудаизма, поданный в фильме с невероятной художественной силой является весомым аргументом в пользу всех критиков современной иудейской ортодоксии. Но Гитай идет дальше показывая несостоятельность, неполноценность ветхозаветного отношения к женщине, которая воспринимается фарисеями наших дней как инструмент деторождения, не обладающий не волей, ни свободой. О том, ч то мужчина может быт бесплодным даже не рассматривается. Но как говорил апостол Павел нет ни мужеского пола ни женского, но все вы одно в Христе. Христос дополнил Моисеев Закон, сделал ясным то, что было сокрыто от иудеев, заставляя воспринимать Закон неправильно, буквоедски. Как говорил апостол Павел у иудеев, читающих Закон, будто покрывало на глазах, они не понимают очевидного. Так Христос сказал о браке: что Бог сочетал, то человек да не разлучает, то есть в прямую запретил развод. Бесплодие – испытание любви супругов и их веры, разрушать их любовь не имеет право никто – ни раввин, ни родители, ни они сами. Ибо они идут в этом против Бога. Но современные иудеи настолько слепы, что готовы разрушить семью во имя соблюдения устаревшего упраздненного установления, данным Богом Моисею по жестокосердию человеческому (Христос говорит об этом прямо), но после Воплощения Спасителя, упраздненного Им. Так же как и при чтении «Процесса» или «Замка» Кафки при просмотре фильма Гитая возникает ощущение глубочайшей противоестественности талмудического иудаизма. Не случайно, «Процесс» сравнивали с книгой Иова, с жаждой живой встречи с Богом, с нестерпимой болью, которую испытывал дух Кафки, стремящийся к истине, к встречи в Христом и изнывавшего под грузом неудобоносимого бремени фарисейский установлений. Так же стоит понимать и фильм Гитая, но конечно масштабы онтологического вопрошания у режиссера несравнимо меньше, чем у великого чешского писателя. Если Кафка кричит о несправедливости, ложности иудаизма, вслепую ища Неведомого Бога, Воплотившегося и способного разделить с тобою твои страдания, то Гитай сосредоточивается на социальных и нравственных последствиях талмудического иудаизма для личности, почти не ставя вопрос о Боге вообще. Для него ясно, что Бог не здесь, а где Он, режиссер не знает. Кафка же чувствует, что еще одно усилие, и он узнает истину, для него это вопрос жизни и смерти, сущностный, для Гитая – это повод для меланхолии в духе Екклезиаста. Гитай замечательно работает с актерами и актрисами, создавая ансамбль запоминающихся образов, среди которых есть место и бунтарям, и лицемерам и искренне верующим, изнывающим под бременем бессмысленных установлений, которые уже апостол Павел почитал за сор. При этом, стоит отметить, что исполнители не всегда в полной мере справляются со своими задачами, иногда пережимая с эмоциями, иногда работая слишком сухо, отчего психологический рисунок ролей получается нечетким. Одним словом, картину, безусловно, стоит признать удачной, пусть и художественной несовершенной, но при этом весьма значимым весомым обличением талмудического иудаизма, не просто нелепо извратившего ветхозаветные установления, но возведшего их в самодостаточный культ, подменивший собой почитание единого Бога и ставший источником нестерпимых страданий для людей, пытающихся ему следовать. Подлинно перед нами «слепые вожди слепых».