Вечное возвращение

И вот наконец-то мы подобрались к анализу ленты «Вечное возвращение», которой суждено было стать завещанием Киры Георгиевны, что весьма символично, ибо это картина - о кино и любви к нему, но также и о вечной банальности жизни. По сути дела, смонтировав целый фильм из проб к нему, Муратова экранизирует художественными средствами, осознанно или нет, философскую концепцию книги Жиля Делеза «Различие и повторение». Согласно французскому мыслителю, идея Ницше о вечном возвращении, которую она сам назвал «тяжким бременем», не имеет ничего общего с дурным повторением одного и того же. Делез утверждает, что жизнь – это постоянное повторение различий, пародийное, травестированное повторение, где с каждым повторением перелицовываются и перетасовываются его составляющие. Именно такой подход избирает Муратова для своей последней картины: тривиальный сюжет систематически повторяется в самых разнообразных вариациях, с разными актерами, в разных интерьерах, с незначительными изменениями текста. Повторяется собственно даже не сюжет, а две-три сцены, но с таким богатством оттенков и нюансов, что следить за этим одновременно и увлекательно, и утомительно. Делез утверждал, что повторение – суть жизни, но это не тавтологическое пережевывание одного и того же, а повторение самих различий, оттого жизнь так и разнообразна при всех банальности ее сути (жил-умер). «Вечное возвращение» Киры Муратовой – некая история незавершенного фильма и развода продюсера-лоха на деньги теми, кто его завершает. Бог, Отец, режиссер фильма под названием «Жизнь» умер, для людей Он – мертвая реальность, потому оставленный Им незаконченным «фильм» нуждается в творческом преображении и завершении средствами искусства. Муратова снимает фильм во славу искусства и прежде всего кино, способного на сложное высказывание о банальном, а ведь жестокость жизни, ее беспощадность для всякого изощренного сознания в том и состоит, что она – примитивна и в то же время многообразна. Для Муратовой, как и для Делеза, достраивание Вавилонской башни жизни средствами искусства, пусть и не подвластное одному человеку и всему человечеству – все же прекрасный мегаломанский проект, ради которого стоит жить и творить. Как бы виртуозно постановщица не тасовала исполнителей, скудные сегменты нарратива, эмоциональные нюансы игры, как бы многообразно не представала перед зрителем банальная история встречи старых друзей ради совета, кого одному из них бросать, жену или любовницу, «Вечное возвращение» все же овеяно ощутимой грустью, особенно отчетливо слышимой в саундтреке Сильвестрова. Эта печаль невозможности выбраться из замкнутого круга вечного повторения, навязчивой примитивности жизни, которая формально богата, но содержательно пуста. «Вечное возвращение» - во многом ключ ко всему творчеству Муратовой, грустному и смешному, фактурно богатому, но навязчивом привязанному к повседневности, в маниакальном стремлении разгадать ее средствами дионисийского, чрезмерного искусства. И вот в «Вечном возвращении» Муратова приходит к выводу, что никакой тайны жизни нет: тема этой планетарной музыкальной композиции чрезвычайно бедна, и главное – бесцельна (ведь Бог бросил ее писать, так по крайней мере видится современному миру), а изощренность ее вариаций, перелицовок и доработок, которые ее окружают, не могут компенсировать этой тривиальности. Таким образом, подводя итоги, можно сказать, что Кира Георгиевна Муратова стала в конце своей карьеры подлинным философом кино: как в своем последнем фильме, темы ее творчества возвращались на новом его витке, перелицовываясь и обогащаясь пережитым. Кира Муратова не просто была грандиозным своих замыслах демиургом, работающим с неоформленной материей жизни, ее варварской фактурой, она еще и вдыхала в ее имморальную ткань нравственные критерии, от которых эта самая жизнь все время норовила избавиться. Насквозь видя все недостатки людей и не веря в возможность их преображения, Муратова все же надеялась, что ее кино и вообще искусство в отличие от жизни не бесцельно и не аморфно, пробуждая «своей лирой чувства добрые» в зрителе почти по пушкинским заветам.

Муратовой уже 80. Большую их часть она прожила в веке, который и в искусстве, и в жизни был лишен полноты, центра, основополагающей направленности, цельности. И даже не стремился к ним. Немощь смысла, руины правды, морок выскобленной красоты. Тлен играющей тоски постмодернизма. Взорванные крыши. Затопленные основания. Поломанные песни. Искореженные истории. Изъятие смысла из смысла, души - из души, отсутствие всякого присутствия, теснота смерти, камера-одиночка вечности. Атмосфера поздних фильмов Муратовой невыносима. Но так манит игра ума! Гвоздики острот, вбиваемые каблучками фарфорово-ажурных литвиновских ножек в гробики мечтаний, иллюзий и надежд. Надежд на то, что хоть что-то когда-то здесь было живым, не бредило и не болело. Что все, что мы видим вокруг, на самом деле есть. Если героев Чехова заела скука, муратовских – астения. Выхолощенность сердца, ампутация чувств. Муратовский режиссерский стиль – эксперимент ума, мыслительная операция, философский ход на шахматной доске, где все не на своих местах, где никому нет места. Произведения поздней Муратовой имеют силовой центр не столько в образе, сколько в концепте. Вход грезам, мечтам и жалости строго воспрещен. Все же у нее циничный врачебный прищур. Диагноз плох, вам же сказали! Теперь займитесь самодиагностикой. И завершите сами, пожалуйста, процедуру изъятия опухоли... И да-да, не надейтесь, эффект истины не будет иметь никакого эффекта. Такого эффекта нет! И коли хочешь самоубиваться – самоубивайся. Бред, да? Но так ведь и Муратова с давних пор на стороне бреда, «дерзобезумия», как сказал бы Игорь Северянин. Давно уж нет никакого романтизму, никаких полетов духа, «медитаций», созерцаний и прочих умозрений (что, собственно, так нежило в «Последней сказке…» ее ученицы). Занижение, принижение, снижение, унижение, ирония, сарказм, гротеск, тотальная сатира и тотальное же отречение от поэзии, то бишь возвышенного. Искусство Муратовой какими-то антитерапевтическими нитями «пришито» к боли, игре и случаю. Структуру «Вечного возвращения», которая, наверное, и есть его главный мессидж, проще всего объяснить фразой «проклятого поэта» Стефана Малларме: «всякая мысль словно бросок костей». Вот вам, пожалуйста, муратовская связка мысли (концепта), Случая и числа - случайного ответа, который они – мысль и случай – нам посылают. Ни к худу, ни к добру, а просто так – не для чего. Как акцентировать всеобщую непримиримую множественность и несоединимость, тотальное выпадение или изъятие из режима Единого Существования? Сходством! Всеобщим – якобы – сходством. Оно в разы усилит Разобщение. В том, что все говорят и думают, живут и не живут похоже, не найти тот порядок, который умиротворил бы всеобщий хаос и утешил всех на свете. Каждый муратовский повтор - это не мост, а пропасть, обрыв в цепи значения и смысла… «Я бы попробовал первую женщину с третьим мужчиной». Или наоборот. Да какая разница! Усиление… Повтор – всегда усиление. Что усиливает Муратова? Явно не жизнь и не что-то хорошее. Снова Малларме. У него есть строчка: «Я мертв, целиком и полностью». Понимаете? «Целиком и полностью» здесь вовсе не нужно, понятно и так, что «мертв», но подобное усиление забирает смысл у самой смерти. Вот ключ к расшифровке муратовского композиционного повтора, каждый новый «виток» которого – «целиком и полностью», прибавленное к нашему с вами разобщению. Все ее кино - чуждые целому части, усилие абсурда, фешенебельные похороны здравого смысла, мысль, которая мыслит самое себя, на себе же замыкается и самое себя хоронит. Замыкание мысли происходит с помощью повторяемо-неуправляемой речи, столь же случайной, сколь и заученной. Может, сущность искусства в том и заключается, чтобы упразднить мышление, изничтожить мысль? Допустим. Но что взамен?? Чувства? Они ампутированы первыми. Никто ни о ком не думает. Никто никому не поможет. Никто никого не узнает. Все жертвы глухоты, немоты, слепоты, пустоты… «Черствая ты стала, бездушная…». Неужели ж Муратова, столько всего сказавшая и пережившая, способна на форму, не имеющую нутра. Кто-то из критиков назвал этот фильм «черным квадратом» режиссуры. Не лишено… «Вечное возвращение» - это некое нагое место, территория пустоты, переполненной вещами, ролями, лицами и интерьерами, и тем сильнее сквозящее НИЧЕМ. P.S. А может, это кино не «черный квадрат», а белый лист бумаги? Была у малоизвестного поэта-футуриста Василиска Гнедова 100 лет назад, причем ровно сто, без хвостика, поэма «Поэма конца», другое название «Смерть искусству». Выходил он на эстраду, доставал белый лист, на котором ничего не было написано, и молчал… Слова муратовского послания так же стерты. Бесконечное повторение оставляет их без жизни и смысла, а фильм – без истории и какого-либо удобопонятного содержимого. И без любви, конечно… И все же как хочется верить, что под маской эстетствующей клоунессы - «эксцессерки», «сюрпризерки», «грезёрки» (простите за эго-футуристический сленг) – все еще сильный и властный режиссер, горький, слезами напитанный.