Жестокая игра

Отец – в прошлом серьезный ученый, а ныне серийный убийца, правда, причина, по которой он это делает, до самого конца фильма не уточняется. Дочь – инвалид-колясочник с самого рождения, озлобленное на весь мир жестокое создание, мучающее птиц и насекомых. «Я ограничусь детьми, чтобы все было яснее…», - таким эпиграфом из Достоевского Бриссо начинает фильм, давая зрителю понять, что через ребенка он изучает психологию взрослого. И ведь действительно - «яблочко от яблоньки…» - у Изабель её отца господина Тесье много общего, как бы они друг друга не недолюбливали. Причина жестокости, как мы видим, в холодности, бесчувствии, ведь тело только что умершей матери для Кристиана Тесье – «всего лишь предмет». Точно также Изабель убивает живых существ, чтобы хоть что-то почувствовать, но тщетно. Отец хочет подавить садистские наклонности дочери в зачатке, заключая её в рамки установленных им правил и наказывая за малейшую провинность. Но он не может добиться этим желаемого. Мораль Бриссо проста: трансформации с Изабель происходят только на фоне любви, пусть даже и неразделенной. Только тогда она начинает созерцать мир, понимать красоту природы, осязать свое тело, сострадать животным. И может быть есть хоть какой-нибудь шанс, что она не пойдет по отцовым стопам, в некогда светлой голове которого кристаллизовалась параноидальная идея, заставляющая губить невинных детей. 7.5 из 10

Бриссо, как было сказано, - автор фильмов о добре, по крайней мере, Бриссо 80-ых. Но говорить (или снимать) о добре сложно. В эстетике, как и везде, мы любим Бога и интересуемся дьяволом. Поэтому выдача карамельных пудингов из приторных добродетелей - самый верный способ внушить либо отвращение к добру, либо вселить мысль о том, что добро и зло бессмысленная выдумка, годная на то чтобы манипулировать дураками и кликушами, но недостойная ума уважающего себя человека. Думаю, Бриссо это понимает и поэтому (1) показывает добро в его противостоянии и переплетении со злом; (2) берет его не как статичную слащавость какой-нибудь улыбчивой старушонки, а в постепенном обнаружении и раскрытии. Улыбчивой старушонке мы не поверим - и мы не верим умирающей матери Кристиана Тессье (Бруно Кремер) с ее почти загробными откровениями. Пользуясь некоторыми вспомогательными линиями сюжета и мотивами из 'Братьев Карамазовых', Бриссо противопоставляет эти блаженные наставления убийствам детей, совершаемым самом Кристианом, и дикой ожесточенности его дочери-калеки Изабель (вспомнить Лизу из 'Карамазовых', подругу Алеши, которая намеревалась ананасовый компот кушать, наблюдая за истекающим кровью распятым мальчиком). Кристиан - жестокий человек. Принадлежа к тем верующим, что больше верят в черта, чем в Бога и начинают в итоге путать одно с другим (типаж карамазовского 'Великого Инквизитора'?), он с холодной жестокостью заставляет Изабель выйти из скорлупы своей обиды на весь мир и начать отзываться на чужие чувства и слова. Но подлинное преображение наступает только благодаря эротическому влечению Изабель к Паскалю, брату ее учительницы. Паскаль становится платоническим наставником Изабель, помогая ей обучиться созерцанию красоты мира, вплоть до пресловутой 'гармонии сфер'. Парадоксально, что слова Паскаля повторяет и мрачный параноик Кристиан, дополняя их, впрочем, реалистичными соображениями биолога: вот он демонстрирует Изабель как уж пожирает лягушку или, говоря словами Ивана Карамазова 'гадина пожрала гадину'. Но и реалистичная поправка не помешала Изабель открыть для себя сострадание, любовь (не только эротическую), молитву. А заодно и кошмар зла, творимого Кристианом. В сущности, это мы видим и в 'Звуке и ярости' (или, если воспользоваться более привычном переводом, 'Шуме и ярости'), где обыгрываются некоторые мотивы одноименного романа Фолкнера. Злоба и беспричинная агрессия подростковой банды (отчасти это вошло и в 'Жестокую игру'), предсмертное откровение умирающего старика, не воспринимаемое поначалу всерьез, первое открытие для себя подростком мира добра и зла. В роли инициирующей фигуры выступает не отец, а старший приятель, но все равно - добро, по Бриссо, не может быть познано в отрыве от зла, они слишком глубоко взаимосвязаны, при своей противоположности. И нельзя сделать реалистичный, а значит, реальный выбор, не познав и этого взаимопроникновения, и этой противоположности. Только в 'Звуке и ярости' мы наблюдаем за взаимосвязью и противоборством нравственных категорий в смешении дворово-криминальной хроники, в путанице жизни, которая ведь 'полна шума и ярости', по словам шекспировского Макбета, позаимствованным Фолкнером, а у Фолкнера - Бриссо. 'Жестокая игра' имеет более интелегибельный характер притчи, отвлеченной от обычных житейских обстоятельств. 8 из 10