Мисима: Финальная глава

О «Мисиме» Вакамацу мало говорят и мало спорят в сети. В чем тут дело? Либо фильм плохой, либо недооцененный. Либо непонятый, так как при любом раскладе не может быть назван современным посланием... Нищета формы и богатство содержания в кино. Я в эту пару верю. Особенно если это фильм о мечтателе, который априори носит в себе данную антиномию. Нищета и богатство мечты – ее ложь, т.е. невоплотимость, принципиальная невстраиваемость в реальность, и ее правда - очевидная способность творить собой самое настоящее, т.е. живить и убивать. Визуальная, напишем так, сдержанность фильма Вакамацу, его почти монашеская художественная аскеза сродни тому обрезанию (и, верю, личностному увеличению), которое сотворил Мисима с собой художником в последние годы жизни. До странного (хотя почему?) вхождения в политику он был художником во всем – в философии, в прозе, драматургии, в кино, в ковке собственного тела, в любовных пристрастиях, нарушающих все запреты, в полетах своих, в риске, в маниях… Избрав художество как путь к совершенству – непрямой и красивый самой своей изящной кривизной, самой своей виляющей бесполезностью, он вдруг встает на путь идеальной (идейной, идиллической) прямоты – путь политики, а точнее - почти религиозного служения Идее, Эталону, Совершенству Японии, воплощенной не в художественном, а в сверкающе-религиозном символе – Императоре-Солнце. Путь невинности и наивности (у актера эти краски отлично получились – без навязчивости и при этом оголенно, до нежности). Я надеюсь, что Мисима хотя бы минуту был счастлив на этом пути служения и поклонения, и сам себя хотя бы на считанные миги ощутил этим Солнцем. Он был им! По крайней мере, Вакамацу, кажется, так думал… Фильм начинается со слов о чистоте (Мисима говорит о героях: «Только невинность и чистота заставили их бунтовать»). И далее эта тема ведется режиссером с бронебойной ясностью и прямотой: чистилка-баня (сцена-рефрен), комната Мисимы безупречной чистоты (тоже рефрен – постоянный взгляд камеры сверху подчеркивает чистоту формы, света, цвета, идеальную выверенность пространства, стерильность общей атмосферы жилища), отутюженность формы, белизна перчаток (помыслов и дел), чистота жеста и мимики (свобода от нюансировок, сплошное обобщение, очищенное от сложности психологизма). Вот, кстати, наверное, откуда это ощущение нарочитой «ненастоящести», «невсамделешности» не только Мисимы, вообще всего, что в фильме показывается, происходит. А как показать харакири подчеркнуто реалистичным, психологически выверенным, настоящим? Как? Ведь это же невозможный (причем не только в рамках повседневности) поступок. Это сплошное «сверх»! И о «сверх», именно о «сверх», споткнулся режиссер. Но за это спотыкание, такое человеческое, наивное, хочется сказать ему спасибо. Ведь понятно же, на какую адову пытку идет человек, который, окунувшись головой в ту или иную запредельно красивую идею, веря ей бесконечно, веря в то, что она реальнее реальности самой, отваживается показать ее в искусстве или поделиться ею средствами обычного языка в какой-нибудь философской книжке… Имя этой пытке - невыразимость идеала, его принципиальная невоплотимость. И этот закон еще никто не отменял. За что еще я благодарна режиссеру, не сузившему, а, скорее, очистившему образ Мисимы от «слишком человеческой» шелухи? Приближая своего героя к ангелу, помещая его между небом и землей, Вакамацу очень реалистично, трезво, достоверно, точно, насколько это вообще можно сделать в фильме о нищете и богатстве мечты, рассказал о ране двоемирия любого, кто мечты коснулся. Вакамацу четко выписал Мисиму и его окружение из реальности, настолько выписал, что все вживления эпохи в виде хроникальных кадров казались вразрез кино идущими, как и музыка, кивающая в сторону авангарда, - голос потерявшей гармонию эпохи, эпохи поломанной музыки. Иногда складывалось ощущение, что Мисима томится не собственной слабостью совершить деяние (незнанием как), а собственной небезупречностью, так сильна в нем жажда совершенства. Он и компания его единоверцев (хочется назвать их всех – монашествующие), они – отдельные, далеко от всего отошедшие, отгороженные от мира своей мечтой, стряхнувшие прах и грязь реальности с ног (помните, баню?), ничего мирского (как же странен Мисиме его друг, принявший будни, женитьбу, карьеру и прочие рамки социума и отдавший взамен мечту, как же странен ему генерал-«клерк» с его логикой отговорок и трезвых резонов – повременить, отложить, включить голову)… У Вакамацу Мисима – тот, кто, сбросил покров с реальности, отодвинул ширму и обрел некое сверхпространство, где в сказочном замке мечты (или в ее карточном домике, потому что бессилие что-то построить, упрочить, создать – одна из атмосфер фильма), с верными оруженосцами, в сполохах и озарениях мечты, в гимнах императору-солнцу, на крыльях Идеи – собрался вернуть идеальную Японию неидеальным людям и неидеальному миру. Впрочем, по большому счету этот фильм не о Мисиме даже, а о мечте и мечтателе. Не о «безумстве храбрых» и о «в жизни всегда есть место подвигу» (горьковские исследования этой темы слишком экспрессивны и поэтичны до потока горлом идущих слов). Исследование Вакамацу сродни смиренно-философскому взгляду, стариковскому отчасти, ностальгирующему по Вечности. Русский философ Владимир Бибихин писал: «Где спрятано то в нас, что констатирует… с убежденностью, уверенностью, даже наслаждением: не то, не то. Что это такое в нас, что уверенно отбрасывает здешнее и тоскует по тому? Мы ведь не прочитали в книжке, нас не в школе научили и не по каналам информации проинформировали. Стремление к идеалу, говорят нам, в нас врожденно. Значит нам суждено не любить то, что мы видим, и любить то, чего мы не видим. Что в нас делает нас такими?.. Этот раздор между есть и нет, между постоянным присутствием и абсолютным отсутствием, полнота нищеты, нищета от полноты – вот загадка, которая должна была бы заставлять думать». Вот что я увидела в фильме. Есть и нет мечты. Есть и нет меча. Есть и нет Японии. Есть и нет Мисимы, переселившегося в иллюзии первозданной гармонии, подлежащей восстановлению. Без восстановления. Без возврата. 2012

Я часто ною по поводу неудачных переводов названий иностранных фильмов, признаю, но в случае с картиной 'Мисима: Финальная глава' это особого рода претензии; кажется, все, кто пишет об этом фильме, оценивают его как биографию Юкио Мисимы, что неверно, тогда как оригинальное название ('??? ???' - нечто вроде 'Юкио Мисима и юноши в решающий день', если я не ошибаюсь) отражает тему фильма предельно точно. Это не биографическая лента, а в лучшем случае историческая - посвящённая скорее мятежу в ноябре 1970, чем личности знаменитого писателя, актёра, бодибилдера и революционера. Он не в большей (если не в меньшей) степени её главный герой, чем его соратники, группа студентов, образовавших 'Общество щита', и в первую очередь - Масакацу Морита. Не случайно фильм открывает самоубийство студента, убившего лидера социалистической партии и тоже общавшегося с Мисимой, затем мы видим Мориту, горячо выражающего возмущение текущим политическим положением в группке, которая позже станет костяком 'Общества щита', и лишь после всего этого в фильме появляется Мисима. Его писательство и его садомазохизм, вопросы - весьма дискуссионные! - о соотношении в его политических воззрениях трезвых убеждений и эстетизации насилия, романтизации армии, - да, всё это в 'Финальной главе' не находит отражения. Но всё это не волновало и юношей, желавших немедленного действия и боготворивших его, готовых и мечтающих героически умереть вместе с Мисимой и не очень-то задумывающихся об осмысленности или достойных причинах для такой смерти. Тут нельзя не отметить короткую, но значимую сцену, в которой Морита с другом крадут моторную лодку, чтоб вдвоём (!) поплыть к Курильским островам и освободить японскую землю от советской оккупации. 'Общество щита' представлено в фильме как организация, порождённая юношеским максимализмом и жаждой стать героями, для которой политические цели и идеология были, в сущности, чем-то вторичным. Отсюда - конфликт Мисимы с его практичным покровителем в Силах самообороны: акцию, подобную той, которой фильм (и жизнь его героя) и окончится, они обсуждают ещё в первой трети, и оба шокированы: офицер - бессмысленностью самоубийственного порыва Мисимы, а писатель - сомнениями, когда есть возможность поступить красиво и в соответствии с идеалами чести и японского духа. По ходу фильма члены 'Общества щита' взрослеют - и уходят. Мисима же - особый случай; не бывший горячим юношей и в самом начале, он, однако, так страстно желает им быть, так восхищён этим безрассудно-восторженным огнём молодости, что готов на всё, чтоб сохранить общество и доверие своих юных товарищей, даже когда сам уже понимает и чувствует, что этот бунт будет лишь жестом и может быть даже - жестом нелепо бессмысленным. Фильм оставляет открытым вопрос о том, были ли Мисима и Морита в собственном смысле любовниками (хоть гомоэротическое напряжение во второй половине картины, именно когда идёт уже подготовка к 25 ноября, очевидно и очень сильно), но это и не так важно; возлюбленный для него Морита или преданный вассал, но Мисима так дорожит его восхищением и преданностью, что готов умереть, чтоб сохранить их (при этом он осознаёт, видимо, что поступает несколько эгоистично, и организует мятеж так, чтоб кроме него и Мориты никто из членов 'Общества щита' не погиб). В сущности, именно Масакацу Морита в 'Финальной главе' выступает как главная направляющая сила, именно он - первопричина обречённого восстания, которое его учитель поднимает, чтоб оправдать ожидания ученика... Снят фильм достаточно интересно, хотя не всякий сможет к стилю 'Финальной главы' приноровиться. Если сцены, центрированные на Мисиме, сняты в более или менее традиционной манере (впрочем, бросается в глаза обилие взятых сверху, как бы из-под потолка ракурсов), то 'студенческие' сцены сняты нарочито нетехнично, трясущейся камерой - если б в то время существовали карманные любительские видеокамеры, такой могла бы быть хроника событий, снятая кем-то из членов 'Общества щита', это создаёт своеобразный эффект присутствия... К сожалению, с другой стороны, иногда нарочитое техническое несовершенство и анти-кинематографичность переходят некий предел, и 'Финальная глава' начинает напоминать дурно снятый телеспектакль. Изображение неизменно окрашено в своеобразные серо-розовые тона, напоминающие о полотнах Пикассо, и это же - цвет сакуры в цвету и дымки на Фудзи, которые порой вдруг перебивают кадры политической хроники или общения Мисимы с соратниками. Актёрские работы все весьма убедительны, в особенности достоверным (впрочем, не берусь судить именно о сходстве с историческим прототипом) кажется Арата Иура в роли Мисимы. Впрочем, это и не совсем тот фильм, где игра актёров привлекает особое внимание, и сложно сказать о них что-то сверх того, что они вполне адекватны образам. В целом 'Мисима: Последняя глава' - не шедевральное и, может быть, несколько утомительное, но интересное и умное кино, где немало красивых кадров и хорошо поставленных сцен. Его сложно рекомендовать, но и не стоит ругать. Только не ждите многогранного анализа личности Мисимы - этот фильм только о 25 ноября. 6 из 10