Отвратительные, грязные, злые

Это циничный и при этом праздничный гимн человеческому дну, снятый в декорациях римских трущоб 1970-х. Действие происходит в трущобах, где в невероятной тесноте ютится семья Маццателла — четыре поколения потомственных бедняков. Глава семейства Джачинто (гениальный Нино Манфреди) потерял глаз на производстве и получил страховку — миллион лир. Эти деньги становятся главным героем фильма. Джачинто ни с кем не делится, параноидально перепрятывая купюры каждую ночь, а его многочисленные отпрыски только и мечтают их украсть. Остальные персонажи существуют где-то на грани: маленькие дети проводят день в клетке из старых кроватей, мужчины воруют и пьют, а по углам процветает разврат всех мастей. Это комедия или трагедия? Большинство сцен вызывают истерический смех. Скола снял настолько гротескные типажи, что они напоминают скорее персонажей комиксов. С другой стороны, это очень горькое кино. В нём нет ни грамма жалости, которая была у неореалистов (вроде Де Сики или раннего Пазолини). Если Пазолини поэтизировал маргиналов, то Скола показывает их «полулюдьми, полуживотными», запертыми в клетке инстинктов. Скола использует гротеск (комические типажи), чтобы через смех показать трагедию. Это человечество настолько деградировало, что его существование выглядит как страшный балаган. Изнанка «экономического чуда. 1970-е годы в Италии — это время разочарования. Страна пережила бурный рост, но плодами этого роста воспользовались далеко не все. На окраинах Вечного города, буквально в тени купола Собора Святого Петра, живут люди, для которых прогресс обернулся жизнью на помойке. Власть денег. Миллион лир здесь — не просто сумма, а двигатель сюжета и мерило всего. В семье, где спят вповалку и едят отбросы, этот куш разрушает последние человеческие связи. Дети готовы убить отца, отец — их. Деньги здесь — синоним свободы, но свободы иллюзорной. Ад — это другие (и мы сами) В одной из рецензий фильм назван 'портретом человеческой расы, лишенной цивилизации'. Скола будто проводит эксперимент: что происходит с людьми, если исчезает культура, гигиена, мораль и остается только голая борьба за существование? Ответ: они превратятся в зверей, озабоченных едой и размножением. Он показывает, во что превращает людей жизнь в условиях трущоб. Скола не просит нас пожалеть героев. Вместо этого он показывает их людьми — со всей их низостью, алчностью, животными инстинктами. И в этом страшном зеркале мы вдруг узнаем… себя. Не внешне, конечно, но в механизмах: та же погоня за 'миллионом', те же интриги, то же выживание, только в других декорациях. Фильм надевает на зрителя 'очки гротеска', чтобы мы увидели реальность без прикрас. Равнодушие общества, которое загнало этих людей в резервацию на окраине Вечного города, обернулось тем, что внутри этой резервации люди перестали быть людьми по отношению друг к другу. Они одичали, потому что их бросили. И миллион лир (символ 'большого мира' потребления) становится не спасением, а ядом, который добивает последние остатки человеческого в этой семье. Его не приняла ни публика, ни критика. Мало того, Сколу обвинили в расизме'. Критик Гоффредо Фофи назвал его 'режиссером-расистом, который играет на судьбе обездоленных'. Скола был удивлен и огорчен: 'Меня это поразило, потому что он не понял свифтовскую сторону моего фильма'. (Имеется в виду традиция Джонатана Свифта — использовать гротеск и сатиру для обличения пороков общества, а не для насмешки над жертвами). Трущобы в районе Монте-Чоччо, где проходили съемки фильма были ликвидированы вскоре после выхода картины. Хотя прямых документальных свидетельств нет, логика общественного воздействия здесь очевидна. Фильм сделал невидимое — видимым. Трущобы существовали на окраине Рима десятилетиями. О них знали, но их предпочитали не замечать.

Трудно найти в истории кино другой фильм, в котором было столь много черного юмора, как в «Отвратительных, грязных и злых»: Скола делает все, чтобы усилить в нем социальное звучание, осуждая, препарируя и всячески выставляя напоказ такое общественное зло, как нищета. Наряду с карикатурными героями-злодеями, мечтающими лишь о том, чтобы нажиться друг на друге, не останавливаясь даже перед убийством, в ленте есть и светлые образы – показанные с горечью и тревожностью за их будущие судьбы перед зрителем проходят лица детей, играющих в огороженном загоне, как в тюрьме, а хрупкая девушка в желтых сапогах каждое утро идет с ведрами за водой к колонке. «Отвратительные, грязные и злые» - вовсе не триумф мизантропии, как может показаться с первого просмотра, хотя главный герой (лучшая роль Манфреди за его карьеру) уродлив внешне и внутренне, являясь вместилищем всех возможных людских пороков (главные в нем – алчность и похоть), а его родня вся ему под стать. Картина Скола гуманна в лучшем смысле этого слова и вполне вписывается в контекст неореализма, хотя кажется едкой насмешкой над его эстетикой. Героев сделали такими социальная безысходность и бедность, и хоть богачи здесь не показаны, но левизна режиссерского послания угадывается в каждом кадре: здесь бедствует вся улица, это трущобы в Риме, о которых многие не хотят знать, тут воруют, торгуют собой и своей привлекательностью, переодеваясь в одежду другого пола, ради денег, готовы убить и сжечь заживо. Подобное сгущение красок где-то к середине метража начинает надоедать и казаться излишним, к тому же столь мрачный колорит, на живописание которого уходит много деталей, изрядно тормозит сюжет, так что два часа фильма кажутся четырьмя. Однако, режиссер хочет, чтобы зрителя тошнило от отображаемого им зла, как героя Мафреди в финале, физиологизм, визуальное уродство, крики, ругань, драки: члены большой семья не могут поладить даже в мелочах. Кто-то из зрителей указывал на аллегоричность замысла Скола: мол, перед нами – вся Италия, а герой Манфреди – это власть. Довольно точная трактовка. Думаю, постановщика меньше всего заботило глумление над святынями неореализма, тем более, что он и сам очень любил это кино. Скорее наоборот, Скола хотел дойти до конца в той социальной критике, которую неореализм лишь обозначал, хотел максимально возможной эстетической бескомпромиссности в изображении нищеты и ее последствий, главное из которых – потеря человеческого облика (как мощна сцена, когда члены семьи везут бабушку в сберкассу за пенсией). Режиссеру «Отвратительных, грязных и злых» удалось за счет использования непрофессиональной массовки добиться почти пазолиниевского накала в своей идеологической критике. Стыдно, что в середине 1970-х есть в итальянской столице такие грязные трущобы (думаю, есть они и сейчас и не только там)! На фоне изображенного Скола, какими лицемерными и издевательскими выглядят уверения любых властей о росте благосостояния народов своих стран! Режиссер не выворачивает неореализм наизнанку, он просто не романтизирует бедняков, а на это нужна большая смелость, ведь левые считают их чуть ли ни святыми. Одним словом, вывод постановщика неутешителен: пока существует нищета и социальное расслоение, злоба, зависть и алчность будут уничтожать человеческое не только в богачах, но и в бедняках.