Драма

'Садись, Матиас, - два!' 'Но почему, мсье Арто?.. Я же всё верно прочитал...' 'Прочитал верно, но пора уже фразы не по слогам произносить, а крюотический театр отличать от подросткового онанизма на театральной сцене'. 'Так ведь я не крю... не крю-о..., не крю-оти-ес..-чес-кий театр обижал...' 'Да какой там у тебя вообще театр!?..' 'Такой же плохонький, как и фильм о нем' - был бы честный ответ. Подобный воображаемый диалог режиссера с Антоненом Арто появляется в сознании после просмотра 'Драмы'. Конечно сложно сказать, как бы отреагировал на фильм Лиры сам Арто (если бы вообще стал с ним разговаривать), но поскольку призрак безумного француза пригвожден к 'Драме' эпиграфом из его высказываний о пути актера к 'театру жестокости', возникает предположение, что режиссер всё-таки пытался провести спиритический сеанс по вызову духа маэстро. Только вот как это частенько бывает на подобных мероприятиях, стол крутили без участия потусторонних сил, то есть просто коленями. Может со стороны это и не сразу бросается в глаза, но даже не заглядывая под несчастный столик, по ходу развития сюжета неестественные дерганья участников опыта становятся настолько очевидны, что хочется включить свет и погасить экран. Потому что далеко не всем нравится, когда их обманывают. 'Трое детей, думающих, что жизнь это театр' - вторая часть слогана к фильму являет собой верное определение нашей жизни, но в целом дает не вполне верную характеристику главных героев. Правильнее было бы сказать так: трое детей, думающих, что в жизни недостаточно театра. Кроме этого существует еще четвертый (он же первый) ребенок в сем дурном спектакле - собственно сам режиссер, думавший, очевидно, что снимает серьезную драму. Но увлечение детей недетской игрой известно к чему приводит. Вот и сам Лира порвал все струны на своей игрушечной пластмассовой лире, пытаясь спеть нам балладу о печальных последствиях детских шалостей. Детям, тем не менее, многое прощают. Но стоит ли прощать гадкую проделку (читайте 'гадкую подделку') великовозрастному ребенку - это уже совсем другой вопрос. 'У тебя слишком большой'. 'Нет, у тебя слишком маленькая' - этот отрывок из диалога главных героев был бы всё же лучшим слоганом к фильму: и звучит более интригующе, и правдиво намекает на слишком большой порыв главных героев стать незаурядными актерами при слишком маленькой для этого одаренности, а кроме этого сообщает подобное и о самом режиссере - апломб велик, но фантазия для реализации художественного проекта слишком узкая. На самом деле не нужно быть актером, чтобы понимать, что жизнь - это театр. В котором показывают 'танец реальности' - пусть внешне такой же ирреальный как у гениального соотечественника Лиры, но по своей сути куда более реалистичный, чем надуманные кривляния не взрослеющих детей, которые режиссер пытается выдать за реалии нелегкой жизни начинающих актеров. И если автор хотел сказать о том, что актеру драматического театра прежде всего нужно познать свою душу в образе исполняемого персонажа, то не стоило заменять работу с начинающими дарованиями банальным разыгрыванием надрывных сцен с их участием и последующей демонстрацией халтурных эмоций на их лицах. Так что проходящая через весь фильм понятная аллегория со стрельбой из детского пластмассового пистолета, намекающая на искусственность создаваемых героями драматических ситуаций, становится аллегорией соответствия фильма лишь проекту драмы, но не собственно драме. Несмотря на потуги режиссера придать фильму некоторую 'артхаусность', в целом его художественное решение остается совершенно заурядным. Вся оригинальность в постановке конкретных сцен не простирается дальше 'не слишком большого', и в своей безуспешной попытке удивить зрителя писающими мальчиками и блевотными поцелуями со звоном накрывается 'не слишком маленькой'. А вот музыкальное оформление приятно радует своей исключительной сдержанностью. Но сопливая песенка в заключительной части фильма сводит на нет все высокие задумки режиссера сконцентрировать зрителя на драматической сути происходящего без музыкальных стимуляторов и отсылает его к подростковой мелодраме о перипетиях любви. 'Где другие предлагают образы, я не претендую на большее, чем показать свою душу' - гласит эпиграф к фильму. Составляя из этого высказывания Арто некролог к творению молодого чилийца, можно констатировать: там, где режиссер пытался показать души героев, увы, остались одни мутные образы. Может быть речь шла о детях, не способных понять суть театра Арто, но в итоге получился фильм, которым режиссер расписался в том, что не может правдиво поставить обычную драму.

Этот фильм с рваным, дерганным, каким-то обдолбанным столь любимым героем Матео кокаином монтажом выбивает из колеи, как собственно и заведовал г-н Арто. Такой же эффект производят инсценировки внутри фильма, - маленькие театральные зарисовки, которые в качестве своеобразного домашнего задания показывают герои. Еще и отсюда их, героев, многослойность. Они путают и нас, и себя самих, - где они настоящие, а где задание для театральной школы? Где маска, а где чувства? но проблема их как личностей и заслуга как актеров авангардного театра в том, что маска поглотила личность, а стремление к неправильному к неаристотелевскому катарсису, к катарсису без сострадания, стало главной подсознательной мотивацией. Этот чилийский фильм получился бы на сто процентов европейским, если бы режиссер смог до конца выдержать изначально взятую модель повествования и отказаться от психологичной истории, сделать картину как манифест, картину как идею. Но история, влияющая на формирование личности все же появилась и это немного сбило все впечатление от авангардного, где-то языческого, где-то французского середины века театра, где постановки иногда действительно очень похожи на «Кровяной фонтан» Арто. Но в любом случае, «Драма» получилась достаточно сильным зрелищем, где каждый, ну или почти каждый кадр кричит о том, что в эстетике театра жестокости и близкого к нему театра абсурда можно разыграть и Шекспира, и саму жизнь. Вопрос только в том, стоит ли.