Платформа

Искремасовцы Чжан Кэ, не просто гармонично существуют среди облупившихся стен, серых хибар, бесконечных пыльных дорог и рушащихся зданий, но умудряются периодически нести в массы доброе, лучшее, светлое. Только вот на фоне бескрайних просторов Китая, настырные активисты культпросвета выглядят космической пылью, затерявшейся в бесконечности вселенной – пропади они где-то там окончательно, никто не вспомнит и не заметит этого. Чжан Кэ не первый, кто пытается исследовать и осмыслить меняющееся время и трансформирующуюся современность через судьбы героев. Но, кажется, что для него этот индустриальный задник револиционизирующего Китая важнее и интереснее чем сами персонажи, - в его «красной пустыне», стираются судьбы, разрываются связи, пропадают люди, похожие на случайных пассажиров, ютящихся на безлюдной и заброшенной платформе в ожидании своего поезда, частенько, проезжающего без остановок мимо. А китайский постановщик, невозмутимо, все поворачивает бинокль обратной стороной, чтобы окончательно затерять отчаянных активистов «брейкданс элеткро буги рока» в шири деревенских степей или обвалившихся зданий, выводит на экран постоянную, независимо от истинного времени года, осень, выдавливает мизер эмоций и чувств, и размазывает его аккуратно на два с лишним часа экранного времени – хватает только на сцену алкогольного отчаяния под китайский вариант «Чингизхана». И даже долгожданная, выстраданная годами встреча выглядит у него не карвайевским хэппи-эндом, для которого должно пройти и настать свое время, а скорее вендерсовским венцом ложного круга в попытке убежать от себя и изменить судьбу. Только вот, фирменная неспешность у Чжан Кэ иногда подменяется монотонностью, а неторопливость – навязчивой однообразностью. 6 из 10

Понять другого человека - сложно. Человека, говорящего на другом языке - еще сложнее. На понимание того, кто мыслит иероглифами, может уйти вся жизнь, если ты действуешь в иной системе языка. Про то, чтобы принять - речь не идет, непостижимая наука. Исследовать Китай на расстоянии - бесполезное занятие, возможно. Кинематограф, пусть и многогранный, не даст полного погружения в хаос течений, мыслей, всплесков энергии. Но я пытаюсь, мне интересно. Один из удивительных мастеров киноязыка - Цзя Чжанкэ, его картины полны многозначительного молчания, кричащей пустоты, неистовых недомолвок. Чтобы читать его 'свитки', необходима подготовка и практика, иначе внимание ускользает, взгляд зрителя тускнеет, иероглифы, зашифрованные в кадрах, ссыхаются и опадают в вечность, не опознанные. Между тем, этот автор не просто так признан кино-сообществом: он поднимает вечные темы. В 'Платформе' ускользает все: без подсказки непонятно время событий, куда все движется, к чему и так далее. Чжанкэ посвятил картину своему отцу, но в 1979 году, откуда стартуют шаги рассказа, самому Цзя было 9 лет, так где же его отец - он один из моднящихся разгильдяев, требующих от матери пошива брюк клеш? Или он в отражении партийного работника, ведущего артистическую группу по городам северного Китая? Или это посвящение времени, что было отмечено застоем, как и в СССР, когда клещи власти еще могли хватать инакомыслящих, но в целом, большинству уже был по барабану умирающий режим и его бонзы? Попробую ответить, как понял. Китай в 'Платформе' - серое, безжизненное пространство, отмеченное запустением и разрухой. Вот в деревню наконец-то провели электричество. А здесь - тщедушный парень идет работать на шахту, где может сгинуть в любой день, чтобы помочь сестре оплачивать учебу. А позже - девушка забеременела от пижонистого шалопая, и надо делать аборт. Тишина и молчание режут воздух высоким стаккато, но все звуки поглощает серость кирпича. Пыль дорог. Невозмутимое достоинство гор. Презрение вечных ландшафтов. Стоит обратить на это внимание: природа и человек на ее фоне. Букашка. Мелочь. Ничто. Это ощущение роднит нас с китайцами. Мы тоже живем в размашистых, величественных и гигантских, подавляющих нас пейзажах. Мы также ощущаем свою малость и преходящую природу. Только с этим давлением каждый справляется по-своему. Чжанкэ посвятил эту ленту своему отцу, как человеку, совершившему подвиг. В стране, где идеология, вкупе со статной природой, закатывала все под асфальт и бетон идеологии, уничтожая инакомыслие, эмоции, радость, саму жизнь, единственным способом осмысленного бытия стало стремление пробиться сквозь серость ростком... Это и была их жизнь - из последних сил, назло, стиснув зубы, ломать то, что довлело. Несмотря на холод, голод и пустоту быта - растить детей, оберегать их, отдавать им последнее, чтобы они потом рассказали истории на непонятном языке из смеси тишины, отчаяния, оттенков пыли и грязи, с капелькой надежды и скрытой улыбкой. С радостным ощущением, что удалось пробиться к свету.