Сидони в Японии

Я практикующий психоаналитик, исследователь кино и культуры, в рецензиях интерпретирую фильмы с необычной стороны. Мне захотелось рассмотреть этот фильм в контексте неизбежной связи переживания утраты с чувством вины. С одной стороны, вина помогает сохранить идею контроля над произошедшим. Если человек виноват, значит, он мог поступить иначе и предотвратить утрату. Такая фантазия оказывается менее болезненной, чем признание того, что некоторые события находятся вне нашей власти. Вина становится защитой от беспомощности перед неизбежностью смерти. С другой стороны, вина помогает сохранить связь с утраченным человеком. Пока остаются сожаления, невысказанные слова и мысли о том, что можно было что-то изменить, отношения продолжают существовать во внутреннем мире. Фильм тонко показывает, как утрата может оставаться частью психической реальности человека даже спустя долгое время. Наконец, вина может быть связана с амбивалентностью, присутствующей в любых близких отношениях. Любовь никогда не состоит только из любви. В ней всегда есть раздражение, обиды, разочарования и агрессия. После смерти другого человека признать существование этих чувств становится особенно трудно. Тогда они могут превращаться в чувство вины, которое оказывается легче пережить, чем соприкосновение с собственной внутренней противоречивостью. Главная героиня приезжает в Японию спустя годы после тяжелой утраты. Формально цель поездки связана с профессиональной деятельностью, однако постепенно возникает ощущение, что дело не только в работе. Встречи, разговоры и новые связи начинают возвращать в её жизнь движение, которого долгое время не было. С психоаналитической точки зрения завершение горевания связано не с отказом от любви к умершему, а с возможностью вновь направить свои чувства на кого-то или что-то в настоящем. Однако именно здесь вина становится препятствием. Новая привязанность может переживаться как измена памяти о потерянном человеке. Поэтому фильм затрагивает внутренний конфликт между верностью прошлому и правом на будущее. Именно поэтому «Сидони в Японии» не столько о смерти, сколько о жизни. О том моменте, когда мы отпускаем не только ушедшего другого, но и собственную надежду изменить прошлое. И тогда появляется возможность встретиться с настоящим, не отказываясь от памяти, но и не оставаясь её пленником.

Что-то в последнее время французская дива Изабель Юппер зачастила в азиатские страны - сперва она активно ездила в Южную Корею, снимаясь у тамошнего режиссера-минималиста Хон Сан-су, а в картине постановщицы Элиз Жирар «Сидони в Японии» она играет писательницу, которая приезжает в Страну восходящего солнца по случаю переиздания своего первого романа, где заводит робкий роман с интеллигентным издателем и прощается с призраком погибшего мужа. Столь удивительная и в то же время трудно познаваемая европейским обывателем страна, как Япония, всегда была отличным бэкграундом для перезагрузки чувств и мыслей и потому концепция Жирар, написавшей сценарий фильма совместно с Софи Фийер («Моя жизнь, мое лицо»), притягательна и кажется многообещающей. Вот только «Сидони в Японии» прохладно встретили многие критики и тому действительно были причины. В принципе, нарратив у Жирар очень приятный - она умеет создавать атмосферу печальной лирики посредством минимализма, подключив изысканные пейзажи и тонкий, нежный саундтрек (хотя после «Ундины» Кристиана Петцольда великолепное «Адажио» Баха уже начинает слегка восприниматься как саунд-клише). Жирар обожает снимать своих героев в статичных позах, особенно запечатлевая их силуэты со спины. Вкупе с красивой музыкой, идеально выстроенной композицией кадра и довольно неплохими диалогами это производит довольно сильное впечатление, но постановщице все же не удается распорядиться материалом так, как следует, и превратить живописную мелодраму об обретении покоя в маленький шедевр. Складывается ощущение, будто Жирар ориентируется на магический реализм Киеси Куросавы, поскольку в ее почерке не только ощущается его стиль, но и возникают ассоциации с его картиной «Путешествие к берегу». Вроде как это кажется оправданным, но сцены с мужем-призраком и вкрапления легкого ситуационного юмора порой выглядят не слишком изящно, частенько балансируя на грани хорошего вкуса. С минимализмом и эстетизацией Жирар тоже перегибает, когда кино в определенный момент перестает казаться созерцательно-меланхоличным и становится холодным, даже слегка искусственным, будто очищенным не только от эмоций, но и от самой жизни. Что касается главной героини, то опытнейшая Юппер сама пребывает в растерянности и не понимает динамику образа своей героини, которая порой движется в невнятном направлении, будучи лишенной более четко очерченных портретных штрихов и потому финал не вызывает чувства катарсиса или хотя бы удовлетворения. Тем не менее, при этом занимать чрезмерно агрессивную позицию, как многие критики, упрекнувшие картину в излишней эстетизации и фальши, тоже не хочется. Да, это конечно, это далеко не «Хиросима, моя любовь» Алена Рене. Но уж слишком много положительных и просто приятных моментов в этой бесхитростной, не шибко глубокой и неровной, но какой-то успокаивающей и обладающей светлой меланхолией картине, чтобы считать ее творческим провалом.