Рассекая волны

Я долго не могла начать писать об этом фильме. Потому что как можно рассказать о чём-то, что прошло не по глазам — по горлу? Что врезалось в тебя не кадрами, а ощущением, как будто внутри что-то потрескалось. Тонко. Беззвучно. Навсегда. Ларс фон Триер, как всегда, вскрывает людей — до костей, до боли, до тусклого света, который ещё теплится где-то внутри, но уже почти потух. «Рассекая волны» — это не кино, которое ты «посмотрел». Это опыт, который ты пережил. Или не пережил. Потому что в какой-то момент дышать становится трудно. Словно сам стоишь на краю скалы, под ногами пустота, а впереди — только вера. Никакой логики. Никакой гарантии. Только вера. Бесс — наверное, одна из самых пронзительных фигур, которых я когда-либо встречала на экране. Она не наивная. Не глупая. Она чистая. И в этой чистоте — уязвимость. Мир смотрит на таких, как на слабых. Она любит. Так, как никто не умеет. Полностью. Без границ. Без остатка. И именно эта любовь — не красивая, не кинематографическая, а с кровью под ногтями — становится её проклятием и жертвой. Я смотрела на Бесс и не могла понять, кого в ней больше — святой или безумной. Может быть, это одно и то же? Может, безумие — это просто любовь, доведённая до абсолютной искренности? Она соглашается на невозможное. Делает то, на что не осмелился бы никто. Ради него. Ради света в его лице. Даже когда все вокруг называют это грехом, извращением, падением — она идёт до конца. Потому что для неё любовь и есть вера. Фон Триер здесь беспощаден. Он не спасает, не объясняет, не утешает. Камера дрожит, приближается слишком близко, вторгается в самую суть. А потом отдаляется — чтобы показать, насколько человек одинок в своём страдании. Насколько вера — это не всегда спасение. Иногда — это крест. Финал... Я не могу говорить о финале. Он невыносимый. Прекрасный. Абсурдный. А что если — единственный возможный? И после него — молчание. Тот самый момент, когда уже нет слов. Только ощущение, что ты увидел что-то непереносимо настоящее... 10 из 10 (Потому что меньше — было бы предательством.)

В отличие от «Европы», которую, как мы отметили, можно назвать шедевром лишь условно, то есть только при допущении, что зритель – эстет и предпочитает пренебрегать содержанием ради изысканной формы, то «Рассекая волны» - шедевр без вопросов, хотя первые его эпизоды и кажутся эскизно недоработанными (мы не знаем, например, как Ян и Бесс познакомились, как зарождалась их любовь, и что они представляли собой до свадьбы в плане характеров). В отличие от «Догвилля», где социальному фону и второстепенным персонажам уделено больше внимания, а также более отчетливо проступают такие мишени для художественной критики, как религиозный догматизм и ханжество, в данной картине внимание сосредоточено на отношениях главных героев, ломке мировоззрения одного из них и парадоксально понятой жертвенности. Главным кинематографическим ориентиром для Триера здесь послужил, без сомнения «День гнева» Дрейера, в котором набожную христианку, обладающую духовными дарами, окружение посчитало ведьмой со всеми вытекающими последствиями. В «Рассекая волны» режиссер сразу расставляет необходимые акценты, требуя от Эмили Уотсон, чтобы она с самого начала пластически, мимически и эмоционально играла Бесс как блаженную. Чистая и искренняя, вполне детская вера сталкивается у Бесс с суровостью Бога, с Которым она беседует (хотя, кто знает, может, голос, преследующий ее, принадлежит дьяволу) – точная иллюстрация известной сентенции Триера, что он не верит в Бога, но Его боится. Сталкивая между собой две логики: мирскую и духовную, постановщик показывает, как духовность выходит за пределы психической нормы, навязывая человеку решения, которые выше его разумения. В отличие от «Догвилля» и даже от «Танцующей в темноте», где героини поставлены в патовые ситуации самим обществом, в «Рассекая волны» Бесс становится заложницей своей веры и жестокости Бога (как ее понимает Триер), понятой излишне ветхозаветно. Конечно, здесь есть и ханжи, репрезентирующие внешнюю религиозность и в конечном счете отторгающие героиню Уотсон, но куда важнее для постановщика кьеркегоровский след в его концепции, выраженный до этого в кино не только Дрейером в «Дне гнева», но и Тарковским в «Жертвоприношении» (безумие Бесс и Александра вообще очень схожи). Кьеркегор, как известно, писал о том, что Бог требует от верующего именно выхода за пределы традиционной человеческой логики и своего рода «прыжка в ничто», то есть в негарантированность и чистый риск. Именно это и делает Бесс, выполняя необычные просьбы мужа и, как кажется, Триеру, волю Бога. Однако, не все отворачиваются от Бесс: ей остаются верны до конца Додо (четкая, нюансированная игра Кэтрин Картлидж, привлекшей внимание не только Триера, но и, например, малоизвестного македонского режиссера Милчо Манчевского, пригласившего ее в «Перед дождем», заметной ролью у Майка Ли в «Обнаженных») и доктор Ричардсон. «Рассекая волны» - притча не только об относительности психической нормы и моральных стандартов, когда дело касается истинной духовности и детской веры (помните слова Христа о том, что «тот, кто не примет Царство Божие, как дитя, тот не войдет в него»), но, как почти все у Триера, тонкая провокация и манипуляция зрительскими обыденными представлениями. Двухсполовинойчасовой формат фильма, зернистая пленка, на которую он снят (отсюда невысокое качество изображения почти всех копий картины) самим Робби Мюллером – постоянным оператором Вендерса и Джармуша – совсем не мешают зрителю увлеченно следить за причудливостью сюжетных перипетий, проникновенностью игры Эмили Уотсон (тогда еще совсем молодой актрисы) и ее погруженностью в образ на грани самозабвения, и дальнейшими шагами Триера в сторону «Догмы 95» - этого нигилистического отрицания формы во имя содержания, и многим другим, что делает «Рассекая волны», если и не нестареющей классикой современности, то движением в ее сторону. Однако, Триер уже после «Идиотов», снятых сразу после «Рассекая волны», продолжает свою вторую условную трилогию «Золотое сердце», парадоксально скрещивая эстетику «Догмы 95» и художественные принципы мюзикла в «Танцующей в темноте» - еще одном своем безусловном шедевре.