Песня имен

Стоит, пожалуй, согласиться с Тимом Ротом, сказавшим в интервью, что главным в этом фильме является музыка, отодвинувшая на второй план историю внезапного исчезновения и последующие поиски молодого скрипача-виртуоза, так и не появившегося на сцене в день своего долгожданного дебюта перед собравшейся ради него лондонской публикой, чем свёл в могилу приютившего его импрессарио и перевернул жизнь своего ближайшего друга, брошенного им в недоумении и с чувством вины. Так получилось, хотя могло быть совсем иначе. Роман Нормана Лебрехта имел несколько сюжетных линий, но в фильме доминирующей темой стал холокост евреев, трагические последствия которого продолжились трагедиями тех, кто избежал печальной участи узников концлагерей и гетто, как это случилось с Довидлом, Мотэлом и его отцом, сражённым обрушившимся на них горем, подтолкнувшим одного к бегству, а другого - к поискам, растянувшимся на тридцать с лишним изнурительных лет. С началом поисков происходит разрыв в рассказе о судьбах главных героев, чья юность и молодость проходят с появлением печального Тима Рота, спорящего со своей женой, уговаривающей постаревшего Мотэла бросить дурацкую затею найти пропавшего брата, не понимающего её раздражения от перспективы вновь увидеть своего знакомого, которого она знала не хуже, чем её несведущий в их отношениях муж. Музыка даёт шикарный пролог этой картине: короткое скрипичное соло Люка Дойла - и восхищение в глазах Миши Хендли - по рукам скрипача видно, что это не подделка, а по поведению - перед нами самодостаточный наглец просто созданный для этой роли, владеющий не только инструментом, но и совпадающий со своим персонажем дерзостью поведения невесёлого мальчика, расстроенного плохими новостями с оккупированных территорий. И разумеется - дуэль двух виртуозов в бомбоубежище не может оставить равнодушным. Однако, оставив позади молодость и дерзость, фильм резко теряет темп, превращая просмотр в томительное ожидание развязки с вполне вызревшим пониманием патетического финала с музыкальным воплощением трагедии, доведённой до ритуальной акции, имеющей разрушительные последствия для действующих в нём лиц, кое-как вписывающихся в контекст скомканной драмы, где под самый занавес на Мотэла сваливается груз печального знания, множащего и так многие противоречия в образе взрослого Довидла, отмеченного своеобразной формой горестного безумия, которое, сопоставляя с клиническим сумасшествием Вешлера (парня с которым он устроил мальчишеский консерваторский баттл во время налёта), надо бы признать следствием одной причины, хотя на деле это выглядит предательством и изменой, впечатление от которых ещё более усугубляется произвольным отказом Довидла от религии и обращением к ней вновь, отчего спрятавшемуся за бородой ортодоксального еврея Клайву Оуэну достаётся уже не персонаж а инструмент, из которого извлекают поминальную мелодию под названием «Песня имён».

'– Вильом был прекрасный мастер. И всю жизнь мечтал сделать скрипку лучше Страдивари. В отдельных инструментах он почти достиг уровня кремонца, но обойти его так и не смог… ...Есть люди, способные почти сразу раскрыть отпущенное им дарование. И тогда слушатели, критика, все окружающие присваивают ему титул гения, поскольку показанный им уровень рассматривают как аванс – мол, все еще впереди, раз он так играет сейчас. Паша раскрылся мгновенно, и если бы он много работал, то еще некоторое время количественно рос. Но, во-первых, он мало работал, а во-вторых, он первым понял, что качественных сдвигов у него не будет. Все, что мог, он показал сразу. – Но он же сильный человек? – Паша? Полжизни Павел затратил на то, чтобы казаться не тем, кто он есть на самом деле. Он слабый и добрый человек. А все остальное – так, позы, причудливые маски…' 'Визит к Минотавру', 1987, реж. Э. Уразбаев Скрипка - инструмент удивительный. Её звуки божественны. В умелых руках мастера она словно женщина радостями восторга и плачем горести одаривает. Да-да, стонет музыкой, извивается танцем, кричит и хнычет. Равнодушных рядом с ней не бывает. В самое сердце. В душу. До дрожи. До оторопи пробирает. Она и солируя, она и в гомоне оркестровом, хороша. Удивительно хороша. Звук чист и возвышен. Воспаряешь, слушая её речи. 'Песня имён' это надрывный плач виртуозного содрогания. Четырёхструнная бестия, вундеркиндом растревоженная. Верной подругой в обручении на всю жизнь дадена. Ему. Одному. С малых лет в ежедневном соприкосновении с руками, пальцами, плечом, щекой. Она и в бомбоубежище ободряет отчаявшихся, она и в зашторенных от войны комнатах пляшет, репетируя. Сцена концертного зала, перед многочисленной публикой уготована ей и необъятный простор колосящейся зелени на мести концлагеря Треблинка в поклоне сыновнем. Лондон-Варшава-Нью-Йорк, Великобритания-Польша-Соединённые Штаты Америки склоняют головы. И память-память-память. О погибших, о загубленных, о истреблённых. Жертвы Холокоста вопиют. Картина, переносящая зрителя в 40-е - 50-е годы прошлого столетия. Судьба двух мальчиков в зарисовке возмужания. С первыми шагами на поприще выбранной будущности и неожиданными превратностями фатума на 35 лет разлукой. Интрига, задаваемая автором в начале, лишь к финальному окончанию обретает отчётливые черты. Вопросы снимаются сами собой и путешествие в двухчасовом хронометраже хочется продолжать-продолжать-продолжать. Рассказанная ли история тому причиной, филигранная ли актёрская харизма удерживает у экрана, а может быть скрипка пленяет своей красотой? Вне всяких сомнений, и первое, и второе, и третье. Определённо, маленький шедевр после столь волнительного 'Списка Шиндлера' перед зрителем. Батальные сцены отсутствуют, но кадры Стивена Спилберга из 1993 года здесь присутствуют незримо, а музыкальные композиции Джона Уильямса и Говарда Шора как будто бы дополняют друг друга. Скрипка - инструмент удивительный. Её звуки божественны. 'Визит к Минотавру'(1987) во многом благодаря ей переливами Амати-Страдивари восприятием гениев. Скрипка, чарует виртуозностью в 'Никколо Паганини'(1982) где словно сам дьявол, на рвущихся струнах, творит немыслимое. Не перегружая 'материал' религиозной догматикой, режиссёр умело обыгрывает тему Божественного промысла, с отречением, остракизмом, отчаянием и любовью. Неужели и на самом деле всё так просто, как говорит Довидл - 'снял пальто, надел пальто'... Вовсе нет. Обретение? Сон дан в помощь 'захандрившему', сморивший на какие-то мгновения во время езды... Разве не символичен этот момент? Сон-движение-пробуждение. И вот уже лоно соплеменников принимает заблудшую овцу. Чтобы омыть, чтобы оплакать, чтобы поддержать... А насколько замечателен финал? Где супруга доверчиво делится с глубоко хранимым внутри столько лет. Чем то это напоминает еврейских сорванцов Макси и Лапшу из 'Однажды в Америке': - Годы властны надо мной, Лапша. Мы оба стареем. Единственное, что у нас осталось, - наши воспоминания. Если ты пойдешь на этот субботний прием... у тебя их больше не останется. Порви приглашение. Здесь есть выход. Уходи, Лапша. Иди вперед. И не оборачивайся. Прошу тебя, Лапша. Умоляю тебя. Пожалуйста. - Боишься, что я превращусь в соляной столб? - Если выйдешь через эту дверь, да. Вопросы обнажает перед зрителем финальный титр. Искал. Нашёл. Потерял... А стоило ли оно того на фоне всех этих исторических лихолетий и потрясений? И да, и нет. Бытийный, личностный аспект вдруг выходит на первый план. Вновь. Как в начале картины, где в мальчишестве соперничали, пытаясь обойти один другого... И стать лучше (а гордыня, в удобрение личностного роста). И вот момент истины настал. Мужчины на излёте в демонстрации. Жизнь прошла. Почти прошла. И новый прах, и новый пепел посыпает день вчерашний. Оттого так задумчив и молчалив персонаж Тима Рота. Интересно? Потрясающе. Подумать тут есть над чем. Плачь, плачь скрипка. Пой, пой о моей печали... 8 из 10