Сломанный свет

Может быть, в прошлой жизни я жила в Петербурге и вращалась в той самой богемной тусовке конца 80-х? Иначе откуда мне чувствовать атмосферу этих посиделок с бутылками, колбасой и сайрой на расстеленных газетах при тусклом свете лампочки в чьей-то очередной мастерской с маленьким замызганным окном, выходящим в глухой двор-колодец? Холсты, прислонённые к стенам, бородатые художники в очках, странные девы, выплясывающие посреди комнаты. Музыкальные квартирники с сидящими на подоконниках, ступеньках, табуретках слушателями. Всё это, конечно, происходит и сегодня, и примерно в том же виде. Но не выразить словами чувство чего-то неотвратимо уходящего, тревожное и щемяще-тоскливое чувство, которое возникает, когда я думаю о том периоде, будто он хорошо знаком мне. Поэтому, в целом, фильм мне понравился своей чувственной наполненностью, он передал эстетику и дух эпохи, какими их хотела преподнести режиссёр. Разобщённость поколений, жизнь по накатанной с советскими лозунгами и песнями по радио, остро неактуальными, устаревающими с каждым мигом в сравнении с зарубежными пластинками и 'Hotel California', наивные мечты о спасительной загранице с лёгким презрением к отечественным реалиям и рабоче-крестьянской черни, так сказать. Одной дамочке не нравится отечественная одежда (хотя одежда представлена весьма разнообразная, для каждого социального слоя своя, собственно). Другая издевается над послами дружественных стран, демонстрируя тем самым разве что свою глупость. Впрочем, здесь это если и ощущается, то в небольших дозах, и героиня самой Глаголевой во всех острых моментах уклоняется от прямого обсуждения и осуждения (очень удобно, кстати). Возможно, поэтому Оля и не вызывает антипатии, а лишь сочувствие - чем же она-то кончит? Впрочем, держится она неплохо, несмотря на всю свою неустроенность. И хотя в фильме несколько раз упоминается Катерина из 'Грозы', мне не поверилось, что это отсылка к главной героине. К некоторым её товарищам - да, вероятно. А Оля готова быть даже Чебурашкой, готова быть ряженой на народных гуляниях - может, сцепив зубы, но готова, ведь надо хоть за что-то цепляться. И это правильно. Вообще она не такая уж слабая, как может показаться на первый взгляд. Хоть байроноподобный возлюбленный и называет её постоянно 'Дружок', без него она способна выжить. Если не вовлекаться слишком в пространство фильма, мне не очень понятны трагедии героев, бесцельно мыкающихся по театрам в попытке устроиться на работу. Они не умеют налаживать связи, подрабатывать и искать роли одновременно, они сами не знают, чего хотят. Они слишком слабые, какие-то беспомощные, выросшие как будто в вакууме своего института, с которым связаны все их светлые воспоминания. Они всей душой стремятся в богему, к которой, однако, не принадлежат - не принадлежат, потому что мало что из себя представляют. Профессия не распахивает перед ними двери - достоверно неизвестно почему, но я сомневаюсь, что в этом виноваты Советский Союз и тётя Шура. Чтобы добиваться чего-то, нужно гореть этим. А огня нет ни в одном из трёх центральных персонажей. Неужели же этот свет погас во время бесчисленных кастингов, ведь герои ещё молоды? Выходит, не огонь это был, а так, огонёк? И всё это происходит на величественном фоне надвигающейся катастрофы, катастрофы всей страны, преддверие которой талантливая Глаголева изобразила очень точно, может быть, даже не желая того. Ещё запомнилась листва, трепещущая на ветру. Неощутимая и ощутимая поэзия, сквозящая в фильме, куда более значима, чем становящаяся новой нормой цензурная и нецензурная брань. И последний кадр, пронизанный грустью, полный недосказанности. Печальная дорога в никуда? Нет, куда-то - как минимум в неизвестность, если только находишь в себе силы жить.

Режиссёрский дебют Веры Глаголевой - фильм-притча «Сломанный свет» похож на фотографии, снятые на цветную плёнку с низкой чувствительностью. Ленинград. 1990 год. Юная хрупкая актриса, закончив театральную академию, оказывается невостребованной в профессии. Время летит: перестроечные надежды на перемены тают, любимый человек уезжает в Москву, жизнь с видом на Исаакиевский собор, но в небольшой комнате – не до конца налаженный быт, неустроенность… Прожектор жизни направлен где-то не точно, сломанный свет… Но вот город!.. В этой картине, помимо нежной печальной Оли, в исполнении самой же Веры Глаголевой, есть город. И он здесь не только фон, как это часто бывает, а играет роль. Ленинград… на последнем дыхании: Сгустились сумерки. Весна. Дворы-колодцы. Пушкинская 10. Подпольные концерты с милицейскими облавами. Выставки художников андеграунда. Словно не постановочные кадры, а кинохроника: Сергей Курёхин, обладатель великого дара убеждения, гипнотизирует ввалившихся на выставку милиционеров, виолончелист Сева Гаккель почти плывёт на велосипеде по Пушкинской. Легендарный фотограф Борис Смелов на тусовке художников… Этот портрет города созерцает молчаливая и в меру скромная рыба Глаголева, вглядывается в абстрактные картины ленинградских молодых живописцев, слушает авангардно-импровизационную группу «Чёрная мама и Дхарма Бэнд». Советский кинематограф обладал талантом – тонко и точно чувствовать любые ветра и смены настроения любой из своих эпох. Тоже и в «Сломанном свете», сыром, казалось, фильме, не великим по режиссуре и драматургии, скорее в сумбурном видео-дневнике, Вера Глаголева фиксирует предчувствие катастрофы или едва уловимое, страшно интригующее до мурашек, повисшее в воздухе нечто. Так бывает, когда вот-вот ударит молния в наэлектризованное пространство. Героиня ожидает, на что-то надеясь. Хотя интуиция подсказывает - время печали пришло. Ведь все любимые друзья, коллеги по цеху, утеряв последние чаяния, переобулись – кто ушёл в бизнес, словно Гамлет, попавший не в своё время, кто-то тихо ушёл из жизни, попрощавшись молчаливым взглядом. И как-то незаметно, вынужденно разменяв актёрскую мечту на душную анимацию, она остаётся в одиночестве. Параллельно гибнет империя, унося с собой все нажитые ценности и тайны. Печальный конец. Sad ending. И тогда у неё остаётся только он, раньше фон и мираж беззаботной юности, а теперь единственный собеседник, выражающий себя знаками – город. Уже без подпольных тусовок. Тревожный и пустой. Но обреченный на красоту, как и было задумано. И вот, зыбкое весеннее утро 90-ого года. В нём последний сон предрассветного Ленинграда, в котором небо словно стёрли резинкой. Фильм был снят киностудией Эдельвейс, что вскоре исчезла, и картина оказалась абсолютно не замеченной и забытой на фоне реактивных политических событий. Спустя тридцать с лишним лет, этот витиеватый полнометражный кино эскиз важен, скорее, с точки зрения истории и перестроечной фактуры: что это был за город, какими были его обитатели, что они чувствовали, когда над ними висело свинцовое небо, уже готовое разразиться бурей. Да что там бурей…