Королевство

Все фильмы о ненужных детях наследуют '400 ударам' Трюффо. Так устроены самоповторы в кино. Обретая новую геолокацию или социальную подоплеку они остаются в плену оммажей чему-то программному. Усмотреть в дебюте Татьяны Рахмановой прямые технические отсылки сложнее, чем подвести под черту вывод. И тем не менее, каждый несчастный человек несчастен по-своему. Поэтому 'Королевство' - продукт очень российский, даже на уровне авторской претенциозности Группа выпускников из провинциального детдома, который они не зовут иначе как 'батор' (от 'инкубатор') решает затусить напоследок всем вместе. Для этого парни и девчонки снимают роскошную усадьбу и на все деньги закупают двухлитровых сок, водку, ром и виски по средней цене, шлифуя стандартным застольным набором в виде докторской колбасы и российского сыра. Громко поет Максим: 'я не могу дышать, мне не видно неба, я не могу понять: был ты или не был?', а толпа вчерашних детишек проводят лучшую ночь в своей еще (или уже) короткой жизни. Первая ночь внезапной свободы. Первая ночь 'как у людей'. Закончиться всё это добром точно не сможет Вообще 'Королевство' работает с привычными атрибутами любого социального кино. Фильмы 'кухонной мойки', например, интересовались детьми лишь в контексте вспомогательных элементов из сурового мира взрослых. Их проблемы (как и любая другая) - прямая вина общества, а точнее государства. А, например, в югославской черной волне дети и подростки - тусклое зеркало, отражающее тревоги и беды родителей. В российской традиции тинейджеры - это обычный зум-аут. Не столько поиск истоков, сколько пунктирная хтонь, национальная трагедия для начинающих И если от 'Белой ленты' Ханеке до 'Класса коррекции' Твердовского всего лишь одна тропа в сто тысяч ли, то и 'Королевство' едва ли уйдет далеко. Рахманова использует реальных детдомовцев, профессиональных актеров в фильме из детей лишь двое. Оба на центральных персонажах с наиболее сложной гаммой эмоций. При этом протагонист - это Игорь, актер непрофессиональный, парень с особенностями развития, любящий Набокова, Серафима Саровского и пакеты из Пятерочки. И даже этим Рахманова в меньшей степени поджигает и разжигает пожар социального бунта, сколько показывает неприкаянность и безнадежность конкретных человеческих путей. Людскую отчужденность. Мнимую свободу со вкусом чипсов со сметаной и луком Ее дети, конечно, не виноваты в происходящем в полной мере, но и снимать с них ответственность тоже не стоит. Они пленники общественного консенсуса не замечать целые страты людей. Всем было бы проще, если бы в мире не было бы детдомовцев, инвалидов, а может даже и цыган. Но вот только они есть. Рахманова далека от коллективного приговора, но точно предлагает покоситься на тех, кто такие вердикты выносит. У 'Королевства' очень много грешков по вопросам ненужной амбициозности, прежде всего операторской, да и фильмов с подобными выводами пруд пруди. Но Рахманова смотрит на героев почти материнскими глазами. С позиции той, кого ее герои лишены по жизни Жителей 'Королевства' обманут черные риэлторы. Да и дома в Кингисеппе не факт, что получатся. Вопросы и по навесному потолку. Общая обреченность - чем не портрет более глобальный. Например, страны или общества. Человек человеку волк - давняя отповедь комплексу чужих. Но что делать с теми, что даже к животным относится с меньшей брезгливостью. Поэтому так запараллелена в фильме линия воспитательницы, взявшей в кредит путевку в Турцию и проспавшей из-за похмелья самолет. Если свободы нет у одних, ее априори не будет и у других. Мы все повязаны Как итог, 'Королевство' - это зарисовка на тему то ли потерянного рая, то ли глухонемого мира. Фильм Рахмановой полон эмпатии. Пнуть это кино очень просто. Умно вещать о нем еще проще. Сложнее полюбить. И едва ли есть в мире что-то, что лучше рифмуется с судьбами его героев. Если только сам Набоков Мы целомудренно бездомны, и с нами звёзды. Ветер. Бог.

Фильм построен, как спираль Фрейзера или как другая оптическая «иллюзия крутящихся колёс». Постоянным мельтешением кадров, цветов, лиц, тел, мешанины музыки и неоновых огней, ярких одежд и крашеных голов, перескакивающих кадров Татьяна Рахманова создаёт иллюзию насыщенной, полноцветной, яркой жизни и праздника. Которого на самом деле у персонажей нет, не было и не… Вот тут режиссёр ставит фильм не на паузу, а превращает в иллюзию одного, тянущегося, как само ожидание, кадра, напоминая, что есть такое понятие в мире кино – флешбэк. Вернёмся. Так же, как спираль Фрезера имеет воображаемый центр, центром фильма становятся два друга, они же протагонисты, они же воплощение света и тени, свершившейся реальности и духовной возможности. «Мы в больницы познакомились. Он болел, а я ему помог», - говорит тот, кто с капельниц не слезал. Сюжет закручивается то вокруг Сани, которого играет профессиональный актёр Иван Решетняк, то вокруг Игоря (Игорь Филиппов, детдомовец, первым появившийся на съёмочной площадке и приведший потом других непрофессиональных актёров). Саня, «замутивший» праздник, потому что Игорь хотел, — это воплощение не только детдомовских, а вообще подростковых, страхов, желаний, «хотелок», штампов, заблуждений, заботливости и бережности, желания любви и роскошной жизни, мечт и пацанских приколов, рупор беспросветных педагогических характеристик и символ инициации всей «гоп-компании». Игорь – символ того духовного потенциала, который есть у каждого из ребят-выпускников, но им сделали лоботомию «педагоги», глядящие на мир из заскорузлых рамок клишированных социальных оценок. Забили гвоздями убогих фантазий получить кредит и слетать в Турцию, запугали риэлторами и цыганами, как закрывают замшелыми досками глаза окон дома. Святой Серафим Саровский жил среди медведей, а Игорь ходит среди дикой танцующей орды, омывает раны разбитых в кровь кулаков и укрощает одним присутствием своим. Превращает в шутку похоть. Носит строгую одежду сдержанности и башмаки ретро-воспоминаний. У него очки и познания очкарика. Голубые глаза мечтателя и точное знание, что глубокая печаль и безысходность загоняют под кровать. Он может врачевать раны тем, что расскажет, что, где и почему болит. У него широкие плечи и чуть торчащие из спины зачатки крыльев. Именно они в клаустрофобном пространстве последнего безнадёжного кадра позволят глазу зацепиться и не упасть в осуждение и безверие. Татьяна Рахманова и Алишер Хамидходжаев щедро насытили пространство фильма деталями и словами, которые то теряются и застревают в тумане музыки и шуме кадров, то намеренно точно и беспощадно фиксируют, документируют, свидетельствуют. Герои и сюжетные перипетии по-детски кричат: «А может этого не было?! Может, показалось и сейчас всё будет, как прежде?!». То тщательно вглядываются в зазеркалье, надеясь найти другую реальность. То маскируют и лакируют размыто-неоновыми красками, строят сказочный королевский лаймо-лайтовый дом, и тут же перечёркивают его надписью «Батор» в значении «инкубатор». Они и вправду инкубы – искусственные создания нетворческой лаборатории для разрушения и уничтожения детских душ. Фильм кричит прямо в сердце: «Неладно что-то во всём нашем «Королевстве». Государство, забирающее их, социально заброшенных, из семей, тупо складывает эту армию несчастных, нелюбимых, но так мечтающих о любви и нежности, детей в СИРОТСКИЕ ПРИЮТЫ, цинично прикрытые вывесками «детский ДОМ». Тратит громадные деньги на образование, пансион, жильё, выпускные пособия воспитанников. И получает в итоге гарантированное пополнение колоний, тюрем и криминальной среды. Если звёзды не зажигаются, значит… Ружьё было снято со стены, даже сыграло роль подарка. Выстрелило и загнало в подвал растерянный и ошарашенный «детский мир». А теперь, уютно устроившись на животе, хищно смотрит в подбородок… Но есть чуть приплясывающие смешные туфли, step by step подводящие к мысли, что ребята прошли инициацию; что есть свет, пробравшийся через узкое окошко; что есть широкие плечи и чуть торчащие из спины зачатки крыльев. А между, где-то прямо в сердцевине, живут стихи Владимира Набокова: '... Мы целомудренно бездомны, И с нами звёзды, ветер, Бог.'