В ожидании Годо

Ух, я снова буду говорить о комментариях, потому что они определяют язык поколений, поддерживая старье, которым зарастает все вокруг, а че хорошего в плесени? В общем, времена меняются (хотя и это обманчивая проекция на более высоком уровне осведомленности о реальности, кто не в курсе йоги, может дуть лесом и дальше не читать, потому что не поймет новый создаваемый мной язык перевоплощений). Итак). Современные комментарии 'любят' направлять внимание читателя на эмоции и важность внешнего описания, некоего восхищения происходящим, обманного преклонения перед формой, которую позже 'комментатор' любого рода выбрасывает, как выбрасывает человечество все, что покупает (см. 'Тихая земля', эпизод с мусорками - будет быстрое продвижение в разрушении тамаса). Тогда как в настоящей картине о Боге (ожидание Godо - ожидание бога) существует даже герой с веревкой на шее, являющийся прообразом умников, которые используют давно уже мертвые культурологические термины, неинтересные новым поколениям молодняка, стремящимся к дикости, наслаждению жизнью в размерности жизненности и красотой мира, а не вычурности и страданию, свойственным старым русским поколениям (яма-нияма!). Разрушая старый язык комментирования, чем занимаюсь довольно давно, сразу все развалю - фильм о боге, о поколениях человечества, где повторяется эта тягомотина религиозная, когда одни сидят на скамейках, другие приносят чемоданы, третьи грешники ждут встречи с 'Ним'. Понятное дело, что режик впечатывает (судя по комментариям фильм основан на пьесе, ну, и ладно. хотя даже визуально картина в виде телеспектакля, можно без информационного знания догадаться), в образы извозчика и лошадки вечные поколения во все времена одинаковых людей, именно поэтому один из двух ожидающих бога героев (и здесь привет дуалистичности, которую невежество закладывает в людей на разных уровнях власти, чтобы человек делил себя на себя и бога - и в этом ответ) все время периодически думает, что этот день ожидания уже вчера был. Иии что здесь интересно. Не мои изысканно заигрывающие рецензии с читателем на тему йоги, имитаций которой в клубах уже больше, чем атеистов, и не игра на гране фола со спойлерами, и даже не 'мои' рассказы о необходимости создавать новый язык, и новые времена усилиями каждого, провожая с 'благодарностью' все затхлое, сжигая их до пустоты. Здесь интересно, что подобные атмосферно минималистичные картины уже ада (свернул в иудейские термины снова дуализма рай-ад, что тоже сильнейшая тролльчатина со стороны церквушек на тему бога самих околобожественных религий) показывают, что сам киноязык постепенно вымирает. Да, без сомнений у него останутся последователи, как и бензиновых машинок лет через 20-30, когда нефть закроют и овечки начнут суетиться. Да, останутся крепкие серьезные картины ненадолго, несущие возможности для перестраивания на новый киноязык, стариков-гениев, пересматривание которых открывает тайные пути для открытия параллельных реальностей. И точно да, что даже подобные интеллигентные киноработки даж сейчас куда информативнее, хотя может менее зажигательные чем современное социальное кино, которое давит на взращивание в участнике игры-жизни-Лилы соучастия, и искусственного сострадания, чтобы лишь повысить в нем гордыню и ложное эго.

В то время как большинство современных режиссёров истязают своё воображение в поисках наиболее оригинальной формы подачи материала, не столь адекватно отражающей содержание первоисточника, сколько представляющей собой средство самовыражения, соотечественник Сэмюэла Бекетта, ирландский кинематографист Майкл Линдсей-Хогг, избирает неожиданно безыскусный вариант прочтения культовой пьесы, а именно иллюстративный метод изображения заключённой в повествовании аллегорической притчи. Не смотря на то, что сия экранизация не выдерживает сравнения с исчисляемой десятками театральных постановок сценической жизнью драмы в силу своей нарочитой простоты, она всё же заняла своё место среди бесчисленных её интерпретаций, в первую очередь, за счёт воссозданной атмосферы всепоглощающей пессимистичности, в контексте драматургии абсурда определённо важной художественной особенности. Постоянно рискующее скатиться в откровенно глупый фарс, поведение героев фильма в данном случае приобретает столь необходимое трагическое звучание, усилиями режиссёра не растворяется в череде исключительно внешних комических приёмов, зачастую наиболее применяемого метода оправдания крайне острого отличия между состояниям персонажей, их словами и действиями, напротив, становится выгодно подчёркивающим их шаткое положение в мире удручающего беспамятства и непреодолимого хаоса выразительным средством. Подталкивающая буквально к гротескным преувеличениям безжалостная реальность Сэмюэла Бекетта преобразована в источник сардонического и печального смеха, отчего даже серия весёлых номеров в стиле английского мюзик-холла приобретает характер жестокой иронии. Способ существования актёров в предложенной трактовке пьесы чужд внешним проявлениям гиперболизации чувств, подразумевает реалистичную манеру толкования, казалось бы, совершенно не вяжущихся с элементарной логикой, рациональным объяснением своих причинно-следственных связей, душевных переживаний её действующих лиц, посему поверхностная комичность изложенной Бекеттом истории окончательно потеряна в тени его онтологической позиции, позволяет зрителю сосредоточиться на умело завуалированной инсценировке идей экзистенциализма. Будь-то, на первый взгляд, чрезмерная бессмысленность монолога Лаки, в действительности представляющего собой обширный сборник скрытых цитат из области философии, религии и т.д., или же нелепые теологические рассуждения двух бродяг, всё имеет явную альтернативу. Так как время и место действия в литературном первоисточнике до невозможности условны, а созданные драматургом персонажи не являются полноценными характерами, скорее многозначными архетипами, пьеса предполагает не только безграничное количество трактовок, но и позволяет автору новой постановки воплотить в жизнь свой неповторимый режиссёрский замысел, пусть даже отличный от подлинной идеи произведения. Почему-то именно этот довольно-таки важный факт, позволяющий сему выдающемуся памятнику театра абсурда не терять свою актуальность и по сей день, Майклом Хоггом был полностью проигнорирован, отчего художественная ценность данной картины соотносима со значимостью подробного пересказа для дальнейшего развития литературы в целом, в сущности заключается лишь в том, что не охочий коротать время за книгой может вполне возместить сие прегрешение просмотром столь развёрнутой экранизации.