За нас с вами

Я рекомендую это кино. Рекомендую в качестве примера разницы восприятия действительности. Казалось бы - одна и те же факты, но при этом насколько разным может быть их выражение. На примере творчества Алексея Германа старшего, г-на Смирнова, Зиновия Ройзмана, Эдуарда Володарского и многих других, можно заметить совершенно разных людей в общих декорациях позднего сталинского времени. И если в картине 'у каждого своя война' герои пышут здоровьем и излучают волю к жизни, то в данной работе актёры демонстрируют физиономии разной степени бледности и могильности. Складывается впечатление, что их ненадолго позаимствовали из морга. Даже элита общества - литераторы, врачи, метростроевцы и МГБшники и крестьяне подвержены этому страшному недугу. Не помогает и сметана, которую привозят прямо на дом страждущим. Всё это подстать общей размеренности данной работы: герои хорошо приморожены, они с трудом говорят, ещё сложнее им выражать эмоции, хуже того - даже любовь не повод улыбаться, а многочисленные диалоги вызывают часто или смех или недоумение. 'Нет, правда, красивая как Сатана. Зачем девки такие? Мужикам только лишняя шизофрения', - и всё это с серьёзным лицом и от капитана МГБ. Вот это советские люди! Даже на морозе не краснеют и пар изо рта не идёт! Оставим наших талантливых актёров и перейдём к сюжету. Если ли он? С одной стороны да, но с другой г-н Смирнов применил свой любимый приём - он снимает не художественное кино, а манифест: слова режиссёра скользят в речи актёров, а вся постановка нужна лишь для одного - высказать точку зрения режиссёра на исторические события. Жизнь для него - это страдания и каждый кадр должен подтверждать это. Отсюда бледность лиц и 'живость' диалогов. Можно признавать его точку зрения или нет, но я рад, что режиссёр может свободно высказать и такое мнение. Попробуем же зайти глубже. Одно из самых прекрасных проявлений мастерства художника (можно сказать артиста) - это многоплановость. Когда за кажущейся простотой прячется совершенно иной смысл. Тут можно вспомнить знаменитые слова: 'любите врагов своих'. И правда, необходимость в цензуре часто делает произведение сложнее и глубже, вынуждая маскировать мысль мыслями. Не в этом ли был успех советских картин? Но, если брать эту работу, то она ошеломляет своей прямолинейностью. Идеалист преподаёт идеализм в институте, пишет работу об идеализме и боится пострадать от упоминания философа идеалиста Гуссерля. При этом в свободное время он всячески демонстрирует отвращение к существующему строю, причём прилюдно и весьма цинично. Налицо антисоветская агитация. Выражает удивление беззубость советского общества, не разглядевшего идеологического врага среди своей профессуры. Если редуцировать долику художественности, то можно сделать этот фильм образцом производственного кино о работе МГБ. Чего стоит только персонаж еврея-врача? По сути он нужен здесь для иллюстрации несправедливости общества и гонений на космополитов. Маленькая жертва жестокого времени. Учитывая, насколько в наше время это приелось, то сильные эмоции это вряд ли вызовет. В итоге мы имеем очередную историю о том, как увезли ворчливого старика. Кино без героев, без антигероев. Без подвига, без жертвы. Может так и должен выглядеть фильм о жертвах тоталитаризма, но для произведения о феноменализме это выглядит плоско. Но спасибо за интерес к Lebenswelt. Киноязык не сумел ни убедить, ни устрашить. Ружьё не выстрелило. Достоинство не проявилось

Итак, мрачная политическая драма про жизнь и страдания инакомыслящих врачей, философов и иных интеллигентов в последний сталинский год. В режиссерском кресле – живой классик, на местах – лучшие отечественные актеры. На этом твердая почва фактов заканчивается. Оценить художественные достоинства ленты сравнительно объективно, можно будет, наверно, через несколько десятилетий. Но вот сегодня, в 23-м, одному конкретному современному интеллигенту (мне) фильм попал в самые нервы. Оговорюсь сразу. Я человек молодой и московский. Кто врет, кто фантазирует, а кто говорит правду о мире, который я не застал, до конца не знаю. Но, знаете, лучше бы у фильма не отзывали прокат на широком экране: теперь несколько сложнее поверить, что все в нем показанное приключаться у нас не может и никогда не могло. Режиссура приковывает внимание и втирается в доверие мелочами. Тем, что фильм про коммуналку – это фильм про всех в этой коммуналке. Твердой рукой переданными отголосками какой-то совершенно другой страны, полной быта, тех повседневных очевидностей, тех отношений людей к разговору, друг к другу, которых я совершенно не вижу в собственном поколении, но о существовании которой догадываюсь по поколению своих родителей. Вот повторы историй, как один скучный тост ходит под всеобщее одобрение по кругу, потому что может. Или подозрительный философ Олег, который полфильма объясняет, почему к рюмке не тянется. Как далеко от моего торопливого мира – не исключая и почти весь мир современного кино с его принципом неуклонной новизны контента, где неважно, лучше того нехитрого тоста или хуже, но нужно, чтоб новый был, очередной. А здесь нюансы долговременных чувств. Полностью веришь, что по обе стороны от зафиксированного пленкой сюжета простирается мир вот этих самых людей и чувств – тех же не новых, но от того ни черта не притупившихся. Мир, не похожий на тот, в котором взрослел я. И в то же время, мир, чувства и люди которого близки, человечны, понятны. Я допускаю, что история пережата, окрашивая свою эмоциональную монотонность в слишком темный оттенок серого: подобно одному из своих героев не умея сменить ни тему, ни собеседника. Или что в фразе 'без любви в этой стране не выжить', можно было обойтись без эпитета. Но во всем остальном считаю фильм очень убедительным и сильным. Знаю, его критикуют за некую пропаганду и снобизм одного самовлюбленного сословия, которое все никак не может понять, что не является мозгом нации. Что ж, сам я аспирант философского, мозгом нации себя не считаю совсем, хотя и хотелось бы. Они же прошли Великую Отечественную, одни на фронте, да и остальные не по фэйсбукам шлялись. Но и в них я самолюбования почти не вижу. Вижу желания, понятные, словно свои – чтобы дела, которые в юности казались такими вселенски важными, оказались в итоге нужными хотя бы таким же чайникам, как ты сам. Вижу сомнения, словно свои – не стоило ли много раньше свернуть в сторону какого-то более путного дела. И больше всего страхи, свои страхи, интеллигентские. Что невесть долго ли еще можно будет любить одновременно Россию, свободу, идеализм, и вот то равенство, которое гражданское, про говорить и голосовать. Тем удивительнее, что крепче всего меня проняло в самом конце, тем страхом, который-то как раз совсем не мой. Вот когда товарищ Ваня в очередной раз начал о женской красоте говорить, да поближе подбираться, я вдруг задумался: а что, окажись вдруг этот Ваня сволочь? И сразу вдруг стало как-то очень страшно за каждое слово экс-редакторки Питкевич, за каждый жест и каждый взгляд ее, хоть навстречу Ване, хоть и в сторону от него. И сразу стало как-то жутко понятно все про страшную силу неконтролируемой мужской власти, будь она по-доброму или по-злому. Про то самое тихое, незаметное угнетение, о котором мне столько прежде кричал западный феминизм, но отчего-то без помощи старого, измученного русского режиссера Смирнова так и не докричался.