Венецианский купец

После очередных зрелищных, масштабных блокбастеров обыватель начинает тянуться к костюмно-исторической классике, тем паче ныне такой актуальной как шекспировская пьеса о еврейском ростовщике Шейлоке, столь любимой Адольфом Алоизовичем Гитлером. Я не просто так упомянул столь одиозную личность, ибо это произведение Великого Барда во все времена воспринималось неоднозначно, а порой и вовсе англичанина причисляют к отъявленным антисемитам, будто в пьесе речь идёт лишь об иудеях и христианах, а не о людях вообще (перечитайте на досуге монолог Шейлока!) Причина ненависти не в Боге (Б-ге), которому из них мы не поклонялись бы, а в нас самих, этого самого Бога забывающих. Но речь совсем не об этом. Могу сказать, что постановка из-за костюмно-декоративного антуража кажется дорогостоящей, но разве в этом суть заложенная «потрясающим копьём»? Он говорит о чувствах простых, ясных и понятных. Не стоит забывать что первой шекспировской публикой было простолюдье, едва ли разбиравшемся в сложных лирических оборотах поэта. Это была чернь, в угоду которой и по сию пору трудятся миллионы на фабрике грёз. Но где им угнаться за человеком, жившим пять столетий назад. Обращение к нему лишь дань очередному витку моды, когда сюжет, пусть даже и не новый, можно обречь в эффектную оправу. Пересказывать сюжет пьесы не хочется, хотя «Венецианский купец» известен куда как меньше, чем «Гамлет» или «Ромео и Джульетта», но остановиться на некоторых моментах собственно фильма всё же хотелось бы. Роль Шейлока всегда была бенефисной. Так повелось с Кина, продолжилось при Михоэлсе, да и Михаил Козаков сыграл эту роль, привнеся в него своё видение низости и драматизма главного героя. Аль Пачино в роли ростовщика Шейлока великолепен, чего нельзя сказать ни о Джозефе Файнсе (Бассанио), ни о других. Записной участник костюмных экранизаций Джереми Айронс (Антонио) не украшает, но и не портит ансамбль (если кто его усмотрел). Блестящая музыка Жослин Пук, стилизовавшейся под манеру музыкантов XVI века. Но в целом ожидание от встречи с шедевром себя не оправдало. Шекспироманам фильм заказан. Любителям костюмно-исторических лент.

'The nightingale, if she should sing by day When every goose is cackling, would be thought No better a musician than the wren. How many things by season season'd are, To their right praise and true perfection!' Вновь и вновь, встречаясь взглядами, они заново узнавали что такое ненависть, любовь, разочарование, презрение, прощение. Герои “Венецианского купца” давно вошли в историю, а их высказывания используют в обиходе. Шекспировский слог своеобразно, но вполне очевидно, представил проблему антисемитизма, одновременно раскрывая блистательную сатиру, ведущую за собой как простой люд, так и интеллигенцию. Взгляд, действо, сюжет, снова взгляд - изюминка фильма - в которой яркая картина, ее визуализация, должны во что бы то ни было соответствовать масштабу сюжета, а акценты подчеркнуть ранее незамеченные детали. Так, Майкл Рэдфорд, вооружившись лишь своим видением шекспировского мира, попытался собственноручно его изменить, подкорректировать, сделать настоящим. Мир изысканных нарядов и нелепых жабо, высокопарных манер и распущенных борделей вдруг стал не менее реальным, чем обычное зрелище настоящего дня. Вопрос лишь в том, остался ли посыл тем же или же, аналогично миру, вдруг превратился в насущную проблему современности. Протагонист Антонио – зажиточный купец, истинный христианин и его душевный друг Бассанио, стремящийся заполучить сердце прекрасной Порции за счет богатого приятеля, ищут помощи у презираемого всеми еврея Шайлока, в своем роде антагонисте. Как и во всех пьесах, читателю представляют героев, их самые важные характеристики, прежде чем начать повествование, тем самым давая лишь общую оценку ситуации. Однако, в фильме зрителя сразу окунули в еврейское гетто, чтобы пропитать состраданием, создать основу к последующей оценке действий Шайлока. Сделав упор на тему людей в красных беретах, режиссер лишил зрителя способности мыслить объективно. Эдакий хитрый ход сценаристов, который невзначай вывел тему притеснения евреев на первый план. Так, Шайлок, некогда второстепенный персонаж, вдруг превратился в протагониста. Необычно, смело и в некой степени дерзко. Но не опрометчиво ли? Шекспир знаменит своим умением завуалировать скрытый подтекст, чтобы общий смысл оставался прежним, тогда как подоплека имела совершенно иные мотивы. Видеть то, что другие не видят, это почти такая же редкая способность, как читать между строк. Задавленные обществом евреи, которые были представлены в первых кадрах, их трудности и страдания плавно перешли в один образ, в образ Шайлока, роль которого в свои руки взял всеми уважаемый Аль Пачино. Наблюдая за самыми сложными сценами в исполнении исключительно Шайлока, вдруг задумываешься, а вписался ли Аль Пачино в сценарий или все же сценарий писался для него. Его роль была, очевидно, выдвинута на передний план, полностью затмив отличительную черту Шекспира рассказать и оставить чувство легкой недосказанности. Красочные пейзажи, романтичная Венеция и помпезные наряды блекнут рядом с глубокими и не менее яркими героями. Возможно, их тяжело понять, но, добравшись до смысла, станет невозможно не прислушаться к неумолимой правде, которую они так ловко маскируют под мечтательными диалогами. Кто же есть Порция, как не прототип сильной женщины, ломающей стереотипы 16-го века, где девушки – это не более чем милые глупышки. Кто есть Бассанио, как не идеальный джентльмен, который, однако, как всегда не без изъяна. Кто есть Шайлок, как не мученик, жертва, слуга своих принципов. И кто же есть Антонио, как не противоречивый образ духовного, благосклонного человека, который не побоялся принести себя в жертву ради сомнительного расчета. Не упустив свою возможность, Майкл Рэдфорд проникся проблемами героев и не побоялся показать насколько же далеко общество ушло от такого далекого 16-го века. Гротеск и обаяние, “Ay, so he says”. Прелесть и, в то же время, опасность экранизации творений автора такого уровня, как Шекспир - это по разному интерпретировать мысль пьесы, с того или иного ракурса, но при этом задать нужный тон, не растеряв весь шарм в погоне за своей целью. Не упустив ни одного важного диалога, с точностью изобразив каждую сцену, словно сошедшую с книги, режиссер, будто влюбленный юноша, трепетно обхаживал каждый кадр, каждую деталь. Однако, использовав свой взгляд, как козырь, Рэдфорд перешагнул ту тонкую грань между яркой экранизацией и отдельным произведением с уже собственным подходом, лишь отчасти перекликающимся с творением Уильяма Шекспира.