Белая грива: Дикая лошадь

Привычно и правильно нам, людям, смотреть на то, что нам показали в короткие 47 минут, как на душеспасительную сказку. Сказку о дружбе и свободе. Когда мы так смотрим, мы — дети. Мы спасаемся, погружаясь в мир мальчика Фолько. Мы грезим и не видим другого нам. Другого — чужого. Мы доверяемся как утешению и спасению тому, что нас и погубит. Мы видим в прекрасном коне — героя, жертву, страдальца, апостола свободы, друга, спасителя… и не видим — чуждое нам. Мы грезим, что он — это как мы, что он — это я, что мы — одно. И так мы остаемся детьми. Ведь дети — это именно те, кто населяют весь мир — собой. * * * История любой лошади — это история доминирования и покорности. Жизнь в табуне — это знание своего места. Лидер отстаивает свою позицию в иерархии, а не “борется за свободу”. Никакая лошадь не выберет жизнь в одиночестве, и абсолютно не важно — прирожденная это альфа или самая последняя омега. Полноценная жизнь лошади — это жизнь в табуне. Даже если этот табун будет состоять из двух лошадей. В крайнем случае, если такое случится, за эрзац-замену другой лошади сойдет и человек. Любая лошадь, которая признала в человеке лидера, будет спокойна, уверена, послушна; будет лучше питаться и выполнять все “задания” человека… — попросту говоря, она будет “счастлива”. Если лошадь находится не в паре с человеком, а в настоящем табуне, то для неё руководством в поведении служит доминирующая особь — “лидер” табуна — чаще всего это самая опытная и уверенная в себе кобыла. Жеребец же — это “охрана” табуна, он следит за тем, чтобы лошади в табуне держались вместе, отгоняет чужих и хищников. Единственная его привилегия — размножение — все кобылы в табуне его. Но он, как правило, не определяет, где будет пастись табун, куда в спокойной обстановке следует перемещаться, он не выстраивает иерархии среди кобыл. Например это очень хорошо видно по очереди к воде, если её мало: первой будет пить альфа-кобыла, потом кобыла №2, затем жеребец, затем кобылы, которые идут ниже в иерархии. При этом альфа-кобыла не принуждает к подчинению — все остальные лошади признают свою покорность, потому что от опыта и знаний альфа-кобылы зависит решение большинства важнейших для жизни табуна проблем. Говоря просто — быть альфой в табуне или не быть — зависит от врожденных качеств и если, по каким-то причинам, лидером становится не способное к этому существо, то лошади впадают в стресс, они становятся пугливыми и агрессивными. Агрессивность — это не лидерство. К чему все эти сведения в тексте “про фильм”? А к тому, что то, что мы своим детским взглядом принимали за угнетение, за борьбу за свободу, за дружбу между мальчиком и конем — всё это для этого самого коня было совсем не так. Жеребец отстаивал своё право на табун кобыл. Пастухи для него — враги. Когда его отгоняли от табуна — задача жеребца была или отбить свой табун обратно или найти себе новых кобыл… Не получив обратно свой табун, жеребец мог найти выход в создании “холостяцкой группы”. Такой группой может стать и пара человек-лошадь. Пастухи же стремились или изолировать жеребца, чтобы ввести его, может быть, в новый табун как производителя (сами или продав на сторону), или кто-то из пастухов мог взять его себе, создав ту самую “холостяцкую группу” — и уж в этой паре будет всё зависит от человека — кто будет лидер — он или его конь. Но жеребец убежал; потом вернулся; его бывший табун уже занял другой жеребец и он стал драться за своих кобыл; из-за того, что бой был в изолированном загоне, никто из участников не мог отступить по правилам, что породило жестокость…; а потом был пожар... Раз за разом у жеребца формировался крайне отрицательный опыт столкновения с пастухами (которые, кстати, прекрасно уживались со своими лошадьми), раз от раза его охватывал всё больший и больший страх… как результат — бешеная скачка и прыжок… А что мальчик? А мальчик для жеребца был кандидат в его временную холостяцкую группу — в которой жеребцам легче выжить и которая может обеспечить хоть какой-то минимальный уровень “социальных контактов”, который жизненно необходим для стадных животных. * * * Мальчик грезил о спасении, о друге, о свободе? Может быть. Но по факту — он получил от взрослого обещание, и был ему очень рад, что он будет хозяином Белогривого; по факту — он начал огораживать для него загон; по факту — он даже успел использовать своего Белогривого для охоты… Киногеничный мальчик в изящно порванной, хорошо подогнанной одежде возжелал стать властелином превозмогающей его силы, не смог её ни обуздать, ни управлять ею и она его унесла в первозданный хаос… Ну а его желания-планы-грёзы? Они оказались важны только для него (и то ненадолго) и для закадрового рассказчика. Вот такая вот притча. * * * И это всё? Только так и можно рассказать про это кино? Нет и, еще раз, нет! Потому что по правде, по человеческой правде, по той правде, которая только и делает нас людьми — этот фильм и о свободе, и о справедливости, и о доброте, и о дружбе, и о рае. Рай должен быть. Жестокости не должно быть. Обладания одного живого существа другим живым существом против его воли не должно быть. Прекрасно и должно прийти другому живому существу на помощь. Прекрасно и должно жить вне порочных страстей в единении с природой и друг с другом. Юность должна быть прекрасна, старость должна быть спокойна, детство должно быть умильно, пища и жилище должны быть просты, природа должна быть гармонична. Рай должен быть. Только в грёзе о так устроенном мире мы остаемся людьми, только имея это перед нашим внутреннем взором мы можем двигаться в сторону всё более человечного мира. А все натуралистические объяснения “строения” мира, все выстраивания цепочек “причин-следствий”, все теории про “на самом деле” — мы будем иметь в виду и учитывать — как мы учитываем прочность мостков и перекладин, когда поднимаемся на самый верх строящегося дома — но не эта прочность определяет то, каким будет этот дом — это определяет наша грёза о нем…

«Белая грива» - второй короткометражный фильм А. Ламорисса (первым был «Бим»), посвященный визуальному выражению мира детства и дружбы. Как и более известный «Красный шар» данная картина противопоставляет жестокость толпы духовному родству одиноких душ, становясь, кроме всего прочего, еще и гимном свободе. Но этот раз Ламорисс решается на рискованные сцены, балансирующие между документальностью и постановкой (ловля лошадей, обуздание вожака в загоне, поединок жеребцов за первенство), способных оттолкнуть зрителя своим провокативным стремлением к достоверности. Насколько оправдано моделирование подобных ситуаций во имя художественного эффекта? Этот вопрос остается открытым. Однако, в целом, режиссер демонстрирует высокое профессиональное мастерство по созданию событийно плотного, всего лишь сорокаминутного нарратива, наполняя драматизмом колоритную фактуру даже эпизодических персонажей. Образ же свободолюбивого белогривого жеребца в свойственной Ламориссу манере органично обобщать конкретное постепенно вырастает из просто магистральной фигуры повествования в символ стремления к свободе и гармонии. Несколько тяжеловесно воспринимается закадровый комментарий, видимо, смущавший и самого постановщика, полностью отказавшегося от него в «Красном шаре», здесь же для устранения логических неясных моментов, он был вынужден использовать текст (реплик в «Белой гриве» значительно больше, чем в «Красном шаре», что говорит об осознанном стремлении Ламорисса к большей лаконичности в своем следующем фильме). Остальные структурные элементы работают в «Белой гриве» как единое целое, что говорит о совершенствовании профессионального мастерства режиссера, каждую свою новую картину, рассматривающего как этап саморазвития. Трагическая кончина Ламорисса помешала реализации его творческих планов, тем не менее, то небольшое наследие, которое мы имеем, свидетельствует о редком таланте этого постановщика в рамках узкого короткометражного формата развернуть многомерную, богатую символическими обобщениями историю, обращенную как к детской, так и к взрослой аудитории.