Лес

Оригинальная пьеса Островского представляла собой комедию в старом значении слова (все, что не трагедия, т.е. без трупов в финале, - уже комедия), но никак не в современном его значении (произведение, долженствующее вызвать смех и улучшить настроение). 'Лес' Островского мрачноват. Да, ситуации, описанные в нем, довольно легкомысленны, худшее, что грозит героям - нищета или невозможность быть с любимым человеком, это вам не 'Гроза', но перипетии жизни героев не вызывают смеха - в лучшем случае жалость, в худшем - отвращение... А в экранизации Мотыля происходит дрейф в сторону комедии в современном понимании. Причем текст пьесы почти не изменился, ситуации остаются не слишком веселыми (местами - так и вовсе, их безрадостность подсвечена, как в ситуации с попыткой самоубийства Аксиньи), но вокруг них рассеяны мелкие приколы - где текстом, где забавной картинкой, выразительной мимикой персонажа, яркой интонацией. Одно с другим плохо сочетается - и потому у зрителей экранизация прекрасной пьесы, снятая талантливым режиссером, особой любовью не пользуется.

Фильм и зрители разошлись в чем-то главном, если на месте отзывов зияет красноречивая пустота. И это при том, что основа экранизации - пьеса Островского, заметное явление русской культуры уже в течение века. У кинозрителя повышенные требования к динамичности зрелища. Слово - то, чем впечатляет сцена, оставляет его равнодушным. Декларация истин, пусть о самом главном в жизни, ставит создателей фильма в положение, где они проигрывают театру. Даже пламенный финальный монолог Несчастливцева-Плотникова, уместный на сцене, тут не находит живого отклика, не вызывает в зрителе сопереживания-прозрения. И тут следует обратить внимание на зрителя. Кто он? Возможен ли резонанс чувств, не в пустоту ли обращен призыв главного героя? Быть понятым, способности увлечь своим видением главного в жизни, именно этого лишен Несчастливцев. Его стремление быть выше обстоятельств, покорить жизнь своим 'благородством', приводит к разным несуразностям, (эпизод с часами в конце фильма). Отрицание прозы жизни делает его в глазах окружающих непонятным чудаком, при всех его попытках быть пророком человечности и сострадания. Ведь окружающие воспринимают счастье, как сумму удовольствия. Им непонятна другая математика - разделенное счастье, ставшее большим, для каждого, давшего счастье другому. И мы, современные зрители - такие же пленники арифметики эгоизма, как и век назад. Театр Островского стремился воспитать свою публику, заставив преодолеть животный эгоизм каждого общим сопереживанием, воспитанием нового чувства - гражданственности. Об успехе этих попыток творцов театра, творцов идеалов гражданственности мы можем судить, оглянувшись вокруг. Об этом свидетельствует невосприимчивость публики, пустота на месте отклика о фильме на эту тему. Будем ждать более удачных воплощений мечты о человечности не оставшейся без отклика, дошедшей до каждого зрителя. Обращения на равных, и на понятном языке. Фильм наводит на мысли о необходимости такого обращения.