Дни затмения

Рецепт фильма Сокурова. Берем экзистенциальные проблемы молодого сельского доктора, кладем на сценарий Арабова, добавляем новаторские идеи Тарковского, фантастические мысли Стругацких, посыпаем снами из произведений Достоевского, заправляем звуковыми эффектами, все перемешиваем и получаем невероятные вкусовые ощущения. Непременно попробуйте отгадать все ингредиенты. Вопросы, которые ставит Сокуров перед зрителями. Как творческой личности заниматься созиданием в невероятно тяжелых условиях? При этом весь мир, который тебя окружает, очень непривычный, странный до безумия и бреда. Как не сломаться, оказать помощь, при этом, не потеряв свои идеалы, мечты? Как не потерять себя? Как сделать так, чтобы не бросить начатое дело, не сбиться с выбранного пути и не раствориться в придорожной пыли? Что, в конце концов, делать дальше? 10 из 10 Приятного просмотра!

Александр Николаевич Сокуров, снявший фильм «Дни затмения» по мотивам повести «За миллиард лет до конца света» знаменитых советских писателей-фантастов братьев Аркадия и Бориса Стругацких, перенес действие в Среднюю Азию, где молодой русский доктор лечит детей и пишет научную работу о ювенальной гипертонии в старообрядческих семьях. Этот герой, переживающий период становления в ситуации сломанного и обнажившего прорехи уклада жизни, связывает три картины режиссера — «Дни затмения», «Круг второй», «Камень». Снятые в разные годы, они связаны одной коллизией: постоянное сосуществование реальной повседневности, так сказать, бытовой жизни, и вестей или заложников из небытия. Дмитрий Малянов из повести братьев Стругацких не имеет ничего общего, кроме имени, с героем «Дней затмения». В сущности, для Сокуровского героя апокалипсис уже наступил и граница конца пришлась на его жизнь. Герой, заброшенный в мир чужого климата, чужого говора, чужих обычаев учится не удивляться проявлениям насилия над другими и над собой, чтобы выжить, разговаривает с мертвецом, усмиряет и кормит экзотических животных, и, наконец, сталкивается с ирреальными проявлениями лицом к лицу. Существенно переработав повесть Стругацких при их непосредственном участии, сценарист Арабов и режиссёр Сокуров создают притчу о современном моральном климате, который можно определить, как предапокалиптический, как ожидание скорых необратимых катастроф, требующих от человечества пересмотреть свое прошлое и покаяться в своих преступлениях. Нравственный пафос «перестройки» в «Днях затмения» спрятан за слоем метафор и символов, но они читаемы и воспринимаемы. Первый слой. Диалектический поиск духовности в мире тотального материализма. Стоит начать с того, что фильм выполнен в художественной стилистике «Сталкера» Тарковского. Редкие вкрапления цветной плёнки в подавляющую картинку цвета сепии уже на визуальном уровне создают образ фильма (если опираться на цветовую концепцию «Сталкера»), а именно торжествующий материализм, подавляющий какие-либо иррациональные вещи одним своим присутствием. Парение камеры над землей в первых кадрах вызывает прямую аналогию с началом «Андрея Рублева», но если у Тарковского это было выражением возможностей человеческого духа, то у Сокурова камера приземляется прямиком в грязь и распад, намекая на то, что «Дни затмения» – это, прежде всего кино о бездуховности советского проекта. Персонаж Снеговой, бродящий по пустому храму и твердящий: «Не понимаю», и его последующая безрадостная участь – намек на бесперспективность будущего советской империи, давно уже не верящей ни во что и заблудившейся в идеологической лжи. Эпизод Малянова с мальчиком-ангелом является крупнейшим «цветным» фрагментом всей картины. Совершенное, атлетическое тело Малянова, тщетно сопротивляется окружающему гниению и распаду материи, и вот оно находит опору в ребенке-ангеле, которые стоит расценивать как идеалы, которых придерживается молодой доктор. Мальчик-ангел является к нему дико уставшим и болезненным, однако, ещё не увядшим до конца. После небольшого восстановления, он улетает обратно. В конце кинокартины, после проводов Вечеровского на корабль, Малянов смотрит на местные пейзажи, затем на небо, и, приглядевшись – улыбается. Его духовный идеал, как проявление нематериальной природы, ещё жив, и следственно надежда остаётся. Я намеренно отказываюсь видеть в фигуре мальчика-ангела только сам факт ангела и какой-либо намёк на религиозность. Ведь если присутствие духовного здесь является только в виде христианской мифологии, то это, во-первых, никак не гармонирует с другими слоями кинокартины, и во много её упрощает, и, во-вторых, по анализу некоторых интервью можно сделать вывод, что Сокуров смотрит на предмет иррационального, подразумевая исключительно человеческие проявления в виде каких-либо благородных чувств. Второй слой. Культурная некоммуникабельность. Помимо Дмитрия Малянова, все присутствующие второстепенные персонажи – европейцы, или, по крайней мере, более приближенные к европейской культуре, нежели коренные жители Красноводска. Некоторые, как Малянов, несмотря на невыносимый климат и условия проживания, продолжают свои исследования, кто-то бросает своеобразный вызов реальности, как Губарь или Снеговой, а кто-то попросту оттуда бежит. В морге мёртвый Снеговой шепчет Малянову: «Есть круг, границу которого нельзя пересекать. Вырвавшись из этого круга обратной дороги нет» Круг здесь может метафорически обозначать границы человеческого кругозора, видящий и понимающий до того предела, покуда этот человек остаётся частью своей культуры. Чтобы понять больше и проникнуть дальше, ему предстоит принять тот факт, что чужая культура сама начнёт менять познающего. В повести Стругацких один из героев уезжает в центральную часть СССР, чтобы продолжать исследования проявлений космическо-природного влияния на развитие человеческой цивилизации, а в «Днях затмения» наоборот, доктор остаётся в эпицентре чуждой ему среды обитания в целях исследования природы и культуры другого человека. Третий слой. Взгляд на гниющую империю. Судьба интеллигента в позднем СССР. Сокуров дал наиболее полный портрет распадающегося советского космоса, включая не только социальную, «физическую», но и «метафизическую» составляющую распада. Красноводск - город, населенный русскими, армянами, ссыльными немцами и крымскими татарами, осевшими в первом поколении туркменскими кочевниками, военными и т.д. — в город-универсум, вобравший все приметы евро-азиатского советского социума, плавно погружающегося в небытие. Собственно, сама эта стихия социальной энтропии, явленная в абсурде звучащих за кадром официальных речей и в проржавленных монументах вдоль пыльных дорог, в больных лицах и в домиках, слепленных из глины, ящиков и фанеры, — и есть та сила, которая медленно, мягко и неумолимо давит любые проявления разумной и одухотворенной активности. Здесь впервые особый среднеазиатский жизненный уклад предстает как универсальная модель маргинального советского бытия. Едва ли не впервые мы увидим здесь советских солдат в колониальных панамах и перестрелку на фоне азиатских пустынных гор — определяющие визуальные акценты перестроечных картин об афганской войне. Впервые здесь так пристально вглядывается в лица больных и сумасшедших — эти лица, эти скрюченные параличом тела, эти узкие, запредельные глаза предстают, как неотразимый визуальный символ общего безумия жизни. Среди этого гниющего, увядающего и непригодного для комфортного существования места находятся такие товарищи как Малянов и Вечеровский. Деятельность обоих персонажей направлена на благо государству, однако и для народа и для места, где живут персонажи, они попросту чужие, отвергнутые люди. Как известно, из-за тяжёлых условий жизни и пренебрежительного отношения к культурной, интеллигентной прослойке населения, из СССР уехала огромная масса людей, как творческих, так науки, жить за границу навсегда. Одним из таких был и близкий друг, и наставник Александра Сокурова – Андрей Тарковский. Как мне кажется, выбор Сокурова напрямую отразился в Дмитрии Малянове, оставшемся работать в безумном, одичавшем месте, проводив последнего выжившего друга на корабль. На уровне сюжета конфликт разумной человеческой воли и социума, охваченного глубоким маразмом, в картине не разрешен. Тем не менее, город в финале исчезает, а Малянов остается. Разумная воля личности — здесь основная и едва ли ни единственная ценность, незыблемая и самодостаточная даже на фоне полного крушения социума.