Сукины дети

Это не театральная история, и совсем не хроника раскола театра на Таганке после эмиграции Юрия Любимова. Тут были очерчены лишь контуры. Леонид Филатов закрутил всё на несколько порядков значимее. История нескольких наивных, эмоциональных артистов куда больше походит на авторский диагноз девяностым. Нам подчёркивают, что силовые действия властей больше не срабатывают. Но это не мешает вовлекать в процесс решения 'сложных' ситуаций криминальные структуры. Но при этом новых конструкций для социального взаимодействия так и не придумано. Артисты красиво отстаивают свою 'свободу'. Они объявляют голодовку, обливают себя бензином. Но их действия более всего походят на подростковый бунт. В их действиях нет рационального зерна, лишь манерность. Ровно об этом и говорит героям персонаж Станислава Говорухина - писатель Сергей Попов. От него не дождёшься восхищения. Неспроста на его слова о ничтожности их действий актёр просто нечего ответить. Фильм неимоверно лаконичен. Ни одного лишнего кадра, ни одного 'зависания'. Каждая мизансцена бьёт точно в цель. Балансируя на грани жанров авторы не переходят тонкую грань: никаких карикатур близость к документалистике. Это отчёт из театрального 'застеколья' и никакой назидательности не ждите. Картина начинается экспрессивно. Обманутый муж с топором бегает за любовником своей жены. Эта взрывная ситуация напоминает анекдот. Тема столкновения этих двух мужчин проходит через весь фильм. Ненавидящие друг друга артисты неожиданным образом находят в себе силы вопреки всему проявить благородство, защищая друг друга. Александр Абдулов и Владимир Ильин создают неимоверно живое, трогательное и оттого правдивое перевоплощение. Каждый кадр, где они находятся вместе удался. Нужно выделить ещё и множество сцен. Ужасающе выглядит нападение молодчиков, иронично представлен процесс вербовки. Но я бы особо выделил сцену в женском душе. Тонкий эстет Флатов идёт на огромный риск обнажая своих героинь. Смывая с себя грязь и пот они в прямом смысле избавляются от своих театральных масок. Потому их простые монологи запоминаются надолго. Мелкое воровство нижнего белья на этом фоне лишь проявляет изнанку закулисья. Филатов сумел сеять фильм о театре без 'театральщины' и надрывного лицедейства. Он вывел историю о людях, которые осознают пределы своей слабости. 7 из 10

Актёры, особенно театральные, – люди легко возбудимые, легко дарящие чувства и эмоции, распахнутые и вспыхивающие. Есть, конечно, категория актёров интровертных, о которых в своё время рассказывал Виктор Авилов, но таких «вампиров», скупых на выразительность и подпитывающихся энергией от зрителей, но, кажется, их намного меньше. Вот и труппу, покинутую опальным худруком, оказалось очень легко поджечь, как лучину, и переполняющая их энергия выплеснулась наружу. Походя вскрылись и собственные неурядицы (измены, личная неустроенность, громоздкое чувство справедливости), и пороки системы, и трудности жизни в «этой стране». Они, конечно, дети – потому что жизнь – игра. Работа – игра. А всё остальное – как будто только чтобы заглушить скуку или тоску от несовпадения сценической феерии и застойной рутины. Но такие ли они дети, какими их нарёк мастодонт советской литературы? Это вряд ли. Конечно, их поступок продиктован сиюминутной вспышкой, они едва ли понимали последствия (долгосрочные!) своих действий, ведь это тоже игра! Но беда в том, что нет ни сценария, ни режиссёра, которые бы руководили ими. От этого жуткого, леденящего даже (на грани смерти) диссонанса всем приходится нелегко: и кондовому, закосневшему начальству, привыкшему гнуть, ломать, подкупать, и этим несчастным людям, этим брошенным детям, которые распахнули глаза и увидели реальность. Ведь прототипы героев – таганская труппа – были буквально детьми Любимова. Они его боялись до ужаса, боготворили, почитали как отца. Когда они остались «без призора», то буквально стали шпаной, превратив жизнь назначенного худруком Эфроса в ад. Когда «отец» вернулся, прежняя семейная идиллия корчилась в предсмертных муках. И раньше дети слушались Любимова, действительно как строгого отца. Но «дети» выросли, выстояли в тяжелейшие годы отсутствия «отца» и теперь претендовали на элементарную человеческую благодарность. Даже фантасмагоричный финал не вызывает ничего, кроме щемящей тоски и горечи. Каким ярким, будоражащим, ослепительным ни был бы мир, освещённый огнями рампы, рано или поздно ты выходишь на пустую улицу, в котором овации – не более чем шум в ушах. 8 из 10